Так проходили дни. Утром я шёл в школу. Душ принимал у одноклассника Остапа раз в три дня, говоря, что дома ремонтируют стояк. Он верил. Или делал вид, что верит.
После уроков отправлялся на работу. А в половине девятого вечера клеил жёлтые ценники и складывал в корзину то, что мог себе позволить.
Я не голодал. Покупал хлеб со скидкой, кефир, банку рыбных консервов, яблоки с уценкой — те, на которых уже появлялись тёмные бока. Но каждую гривну приходилось считать. На карте оставалось несколько сотен, до зарплаты было ещё две недели, и я знал наизусть, сколько стоит батон в разные часы вечера.
Самым тяжёлым был даже не холод. Хуже становилось по вечерам, когда в окнах соседних домов загорался свет. Я шёл от остановки к гаражам и смотрел на эти жёлтые квадраты.
За каждым окном кто-то ужинал. Кто-то спорил из-за телевизионного пульта. Кто-то звал детей к столу. А меня нигде никто не ждал.
На девятый вечер я как раз наклеивал ценник на последний контейнер с куриными котлетами, когда за спиной кто-то кашлянул.
— Простите. Вы Максим Олегович Бондарёв?
Я обернулся. Передо мной стоял высокий седой мужчина примерно шестидесяти лет. На нём было тёмное пальто, а в руке он держал кожаный кейс.
На обычного покупателя он не походил. Покупатели не обращаются к кассирам по имени и отчеству.
Внутри всё сжалось. Меня не искали ни учителя, ни социальные службы, ни отец. Значит, если кто-то всё-таки пришёл, то наверняка с неприятностями.
— А что?
— Меня зовут Григорий Савельевич Литвин. Я адвокат.
— Если это насчёт гаража, то он мамин, — выпалил я, не успев подумать. — Я там ничего не трогаю.
Он удивлённо поднял брови.
— Какой гараж?
Я прикусил язык. Григорий Савельевич внимательно посмотрел на меня: на рабочую жилетку, на корзину у ног, где лежали батон с жёлтой наклейкой и пакет уценённых яблок.
Что-то в его лице изменилось.
— Максим, когда вы заканчиваете смену?
— Минут через двадцать.
— Я подожду у входа. Нам нужно поговорить. Это касается вашей мамы.
Мы сели в небольшой вареничной напротив супермаркета. Григорий Савельевич заказал две порции вареников с картошкой и грибами, компот и сырники.
— Я не голоден, — сказал я. Это было почти правдой.
— А я голоден, — ответил он. — И не люблю есть один.
Я съел всё. Он ел медленно и почти всё время молчал, будто специально давал мне возможность привыкнуть к его присутствию.
Потом открыл кейс.
— Вы помните своего деда? Валентина Макаровича?
Это был мамин отец. Я помнил его смутно: большие руки, густые усы, запах яблок в машине. Он привозил нам яблоки мешками из своего сада.
После маминой смерти дед приезжал несколько раз, а потом перестал. Отец сказал, что дед обвиняет нас во всём и больше не хочет никого видеть. Мне тогда было одиннадцать лет, и я ему поверил.
— Немного помню.
Григорий Савельевич снял очки и потёр переносицу.
— Три недели назад Валентина Макаровича не стало. Я много лет был его адвокатом. А теперь являюсь исполнителем его завещания.
Я смотрел на клетчатую скатерть. Странно горевать по человеку, которого почти не знал. Но мне было больно. Возможно, я тосковал не столько по самому деду, сколько по ещё одной связи с мамой, которая теперь окончательно оборвалась.
— Я ищу вас уже девятый день, — продолжил адвокат. — Звонил вашему отцу. Он сказал, что вы сами ушли из дома, потому что стали взрослым, и что вы не поддерживаете связь. В школе подтвердили, что вы продолжаете ходить на занятия, но никто не знал, где вы живёте. А сегодня классная руководительница вспомнила, что вы работаете в этом супермаркете.
— Сам ушёл, — повторил я и усмехнулся. Смех получился горьким.
— Это неправда?
Я долго молчал. Потом рассказал всё. Про клетчатые сумки. Про пустой конверт в ящике стола. Про мамину «Таврию» и сторожа с чайником в будке.
Я не собирался говорить так много. Слова вырвались сами, будто девять дней кто-то держал их за плотиной.
Григорий Савельевич слушал и ничего не записывал. Только один раз, когда я дошёл до слов «считай, оплатил коммуналку», он сжал губы так сильно, что они побелели.
— Ваш дед оставил вам квартиру, — сказал он, когда я замолчал. — Однокомнатную, в кирпичном доме возле парка. Дом не новый, но квартира тёплая и ухоженная. Официально право собственности вы сможете оформить через полгода — так предусмотрено законом. Но как исполнитель завещания я могу передать вам ключи уже сегодня.
Я не успел ничего ответить, потому что он уже достал из кейса следующий документ.
— И ещё одно. Семь лет назад Валентин Макарович продал дачу и открыл депозит на ваше имя. Каждый месяц откладывал туда часть пенсии. Он хотел, чтобы вы получили доступ к этим деньгам сразу после совершеннолетия. То есть с сегодняшнего дня.
Он назвал сумму.
Я переспросил. Он повторил.
Это не были миллионы. Но денег хватало, чтобы спокойно учиться, не считать каждый батон и не думать перед сном, проснусь ли я ночью от холода. Для парня, который девять дней подряд запоминал стоимость кефира в половине девятого вечера, это было почти целое состояние.