— Почему? — только и спросил я. — Он ведь не хотел иметь с нами ничего общего.
Григорий Савельевич посмотрел на меня внимательно. Потом достал из кейса конверт.
На нём крупными, немного неровными буквами было написано: «Моему внуку Максиму».
«Максим, внук мой.
Если ты читаешь это письмо, значит, я так и не дождался дня, когда ты сам захочешь со мной поговорить. Я не держу на тебя зла. Я не знаю, что именно тебе рассказывали обо мне, поэтому объясню всё сам.
Я звонил тебе. Твой отец говорил, что ты не хочешь подходить к телефону. Я писал. Отправлял посылки на каждый твой день рождения. Все они возвращались с пометкой “отказ от получения”. Я не открывал коробки. Они стоят в шкафу в коридоре, подписанные по годам. Семь посылок. Теперь они принадлежат тебе.
Когда твоя мама уже понимала, что ей осталось недолго, она взяла меня за руку и сказала: “Папа, если Максим когда-нибудь останется один, стань для него местом, куда он сможет прийти”. Я обещал ей.
Меня уже не будет. Поэтому пусть таким местом хотя бы станет эта квартира.
Это не подарок к твоему восемнадцатилетию. Это запасной выход. Ты не обязан им пользоваться. Но ты должен знать, что он существует. И что здесь тебя всегда ждали.
Твой дед Валентин».
Буквы перед глазами расплылись. Я плакал прямо в вареничной, не обращая внимания на людей, закрывая лицо салфеткой.
В машине, в холодном гараже, я плакал от отчаяния. А здесь — потому что впервые за девять дней кто-то сказал мне: ты не лишний. Пусть даже тот человек уже не мог произнести эти слова вслух.
Григорий Савельевич молча подвинул ко мне ещё несколько салфеток и заказал второй компот.
— Есть ещё один вопрос, — сказал он, когда я немного успокоился. — Ваши тридцать тысяч.
Я поднял глаза.
— Зарплату вы получали на банковскую карту?
— Да. Снимал деньги и складывал их в конверт.
— Выписка из банка это подтверждает. Тридцать тысяч, которые вы заработали своим трудом, принадлежат вам. Фраза «считай, оплатил коммуналку» не превращает ваши деньги в деньги отца. Он не имел права их забирать. Я могу этим заняться. Если вы согласны.
Я кивнул.
Впервые за эти дни я подумал не о том, где провести следующую ночь. Я подумал о том, что, оказывается, имею право на что-то своё.
Квартира находилась на третьем этаже. Узкий коридор, кухня с весёлой клеёнкой в подсолнухи, комната с диваном и книжным шкафом. На подоконнике в банке из-под майонеза стоял засохший алоэ. На стене висел отрывной календарь, застывший на девятнадцатом сентября.
А батареи были горячими. Отопление уже включили.
Я положил на них обе ладони и долго не двигался. Григорий Савельевич тихо прошёл на кухню, чтобы не мешать.
В тот вечер я почти час стоял под горячим душем. Потом проспал двенадцать часов.
Утром пошёл в школу. До экзаменов оставалось совсем немного, и я не собирался позволять кому-либо говорить, что из-за отца бросил учёбу.
Посылки я открыл через неделю. Семь коробок, подписанных дедушкиным почерком.
Конструктор. Футбольный мяч. Книга о космосе. Плеер. Шарф. Наручные часы. А в последней коробке, предназначенной к моему восемнадцатилетию, лежала мамина фотография.
На снимке мама была ещё школьницей. Она стояла на фоне дедушкиного сада, держала в руке яблоко и смеялась. На обратной стороне дед написал:
«Ей здесь восемнадцать. Она тоже думала, что всё ещё впереди. И была права».
С тех пор фотография стояла у меня на полке рядом с письмом.
Отец пришёл через месяц. Вместе с Викторией.
Я открыл дверь и увидел их на лестничной площадке. Отец был в той самой куртке, которую я помнил ещё с пятого класса. Виктория надела яркую помаду, словно собиралась на праздник.
— Значит, это правда, — сказал отец, заглядывая через моё плечо в коридор.
Не «привет». Не «как ты». Не «где ты ночевал всё это время».
— Что именно?
— Квартира. И деньги.
— Тебе Григорий Савельевич написал? Насчёт моих тридцати тысяч?
Отец поморщился, будто откусил кислое яблоко.
— Максим, ты ведь не станешь из-за каких-то копеек судиться с родным отцом? Мы же семья.
— Месяц назад ты говорил, что я взрослый мужчина, который должен сам о себе заботиться.
— Я хотел научить тебя ответственности.
— Забрав мои деньги?
— Мы потратили их на образование!
— Не на моё.
— У Данила есть перспективы, — вмешалась Виктория. — Ему нужно поступать.
— А у меня перспектив не было?
Она замолчала.
— Ты всегда был самостоятельным, — продолжил отец. — Ты не пропадёшь. А Даниле нужно помогать.
— Получается, тому, кто умеет работать, помогать не обязательно?
— Не перекручивай мои слова.
Я прислонился плечом к дверному косяку.
— Вы пришли что-то вернуть? Или снова что-то попросить?
Отец замялся. Виктория ответила вместо него:
— Сколько дед оставил тебе?
Я рассмеялся. Прямо ей в лицо. Не потому, что хотел унизить её, а потому, что вдруг всё стало предельно ясно.
— Вот зачем вы пришли.
— Мы просто спрашиваем, — сказал отец. — Даниле скоро понадобится жильё на время учёбы. Если у тебя теперь есть деньги…