С самого детства меня учили, что чистота в доме никак не зависит от денег. Бабушка Анна жила в старой мазанке, где воду приходилось носить из колодца, а пол был сколочен из обычных досок. Но эти доски блестели. Полотенца пахли свежим воздухом, а в посудном шкафу можно было увидеть собственное отражение.
— Бедность — не позор, Марьянка, — говорила она, выбивая половик о забор. — Позор — это когда руки на месте, а в дом войти противно.
Тогда я не понимала, зачем она это повторяет. Поняла только спустя двадцать лет, когда за моей спиной закрылась дверь одной квартиры.
С Остапом мы познакомились на четвёртом курсе, на чьём-то дне рождения, который отмечали в арендованной квартире с кухней-студией. Он пришёл с мандаринами в прозрачном пакете и увлечённо объяснял кому-то, как правильно клеить обои под покраску. Не самая романтичная сцена в истории человечества, но почему-то именно тогда я его заметила.
Он был надёжным. Именно так я чаще всего описывала его подругам. Не ярким, не остроумным до слёз, а надёжным. Приходил в назначенное время. Звонил, когда обещал позвонить. В двадцать один год такие качества кажутся скучными, а к двадцати пяти начинаешь понимать, насколько редко они встречаются.
К нам домой Остап приходил почти как член семьи. Мама уже запомнила, что он терпеть не может варёный лук. Младшие сёстры всей гурьбой висли у него на руках. Отец молча протягивал ему отвёртку, когда нужно было что-нибудь починить, — а в нашей семье это считалось высшей степенью признания.
Но к себе Остап меня не приглашал. Ни разу.
Сначала я не придавала этому значения. Потом стала замечать. А затем начала задавать вопросы.
— Слушай, когда я наконец познакомлюсь с твоими родителями? Мы уже целый год вместе.
— Ещё познакомишься.
— Остап.
— Марьяна, давай честно. Вы совершенно разные люди. Очень разные. Тебе у них не понравится.
— Я ведь не квартиру собираюсь оценивать. Я хочу познакомиться с людьми.
Тогда он посмотрел на меня как-то странно. Будто собирался сказать нечто важное, но в последний момент передумал. Я решила, что он просто стесняется. Наверное, ему неловко из-за того, что родители живут скромно и небогато. Но что в этом страшного? Моя бабушка вообще жила в мазанке.
Уговорить его удалось только к празднику Спаса. Повод был почти идеальным: праздник, семейный стол, все собираются вместе, и никто не должен чувствовать себя неловко.
Готовилась я так, будто шла на собеседование в компанию своей мечты. Заказала торт в хорошей кондитерской — не обычный из супермаркета, а настоящий, с ореховыми коржами. Заплатила за него столько, что потом целую неделю обедала одними бутербродами. Достала синее платье, которое берегла для особенных случаев. Сделала укладку. Положила в пакет домашние тапочки, потому что мама всегда говорила: приходить в гости со своей сменной обувью — признак хорошего воспитания.
Если бы я тогда знала, что эти тапочки окажутся самым разумным решением за весь день.
Запах я почувствовала ещё на лестничной площадке. Сначала подумала, что он идёт из соседней квартиры. Старый дом, мусоропровод — всякое бывает.
Но когда дверь открылась, у меня буквально перехватило дыхание.
Это пахло не просто мусором. У запаха словно была собственная история, потому что он поселился в этой квартире очень давно и чувствовал себя полноправным хозяином. Тяжёлый, кисловато-сладкий, он цеплялся за горло и не отпускал. Позже я научилась различать его составляющие: кошачий лоток, который убирали не чаще одного раза в неделю, старая подлива в кастрюле на плите, тряпка, не менявшаяся с позапрошлой зимы, и ещё нечто такое, что я так и не смогла определить.
— Проходите, проходите! — Елена Васильевна вытирала руки о домашний халат. — Ой, какая же красавица! Остапчик говорил, что ты симпатичная, а ты настоящая красавица!
Я улыбалась. Улыбаться я умела.
Коврик у двери давно перестал быть ковриком. Он больше напоминал плотный слой чего-то тёмного, вбитого в ткань годами. Рядом стояли гостевые тапочки с отклеившимися подошвами, выгнутые лодочками. Я поблагодарила и достала свою обувь.
— Ой, зачем же вы с собой тащили? У нас ведь есть!
— Привычка, — ответила я. — Простите.
Остап не поднимал глаз от пола.
Стол был накрыт по-праздничному. Вернее, праздничной когда-то была скатерть. Теперь на ней жили рыжеватые масляные пятна, круги от чашек и что-то засохшее возле края. Её не стирали. Её просто время от времени вытряхивали.
Мне поставили тарелку с трещиной через всё дно. Тонкая тёмная линия была заполнена старым жиром, который уже невозможно было вымыть. Я положила немного салата и сразу поняла, что не смогу его съесть.
Над столом раскачивалась липкая лента для мух. Она не была пустой. Наоборот, она была переполнена. От сквозняка лента медленно поворачивалась, и я никак не могла заставить себя перестать на неё смотреть.
— Марьяночка, почему же вы ничего не едите? Не нравится?
— Очень вкусно, спасибо. Просто я перед выходом перекусила, вот глупая.