Я опустился на крыльцо и просидел там до самой темноты.
Грязная посуда так и осталась на столе, в мангале ещё тлели угли, а в голове крутилась одна неприятная мысль.
Хозяин — это человек, который сам решает, что происходит в его доме. А я здесь уже давно ничего не решаю. Я превратился в бесплатную, безотказную прислугу при собственной даче.
На следующее утро я достал календарь, который мне дали в хозяйственном магазине вместе с пакетиком семян, и начал отмечать выходные карандашом.
С апреля по октябрь насчитал двадцать шесть выходных.
Своих, свободных — ни одного.
Замок я приобрёл в том же хозяйственном магазине. Обычный навесной, латунный, за сто восемьдесят гривен.
Продавщица поинтересовалась, не завелись ли у меня воры.
Я только рукой махнул:
— Да нет, просто для порядка.
В субботу, ровно в восемь утра, я повесил замок на калитку.
Около половины первого со стороны поворота донёсся знакомый шум моторов. Следом прозвучали два коротких сигнала.
Подъехали две машины — Виталия и Игоря.
В багажниках лежали мясо, ящик воды, Лесин пирог с вишнями и надувной бассейн для Данилки. Внук ещё в четверг по телефону рассказывал мне, как собирается в нём плескаться.
Виталий потянул калитку на себя.
Она не открылась.
— Пап, у тебя тут что-то заклинило?
— Ничего не заклинило. На замок закрыто.
— Как это закрыто? Ты куда-то собираешься?
— Никуда я не собираюсь, Виталий. Я дома.
Из машины вышла Леся. В руках она всё ещё держала пирог.
— Папочка, что случилось? Ты плохо себя чувствуешь?
— Со мной всё нормально, доченька. Просто нам необходимо поговорить. А я ведь знаю: стоит открыть калитку, и никакого разговора не получится. Сразу начнётся мангал.
Дети растерянно переглянулись.
По лицу Виталия было видно, что он до сих пор считает происходящее какой-то странной шуткой.
— Я вас не прогоняю, — продолжил я. — Вы мои дети, и этот дом принадлежит вам не меньше, чем мне. Я закрыл на замок не вас. Я закрыл свою субботу.
— Какую ещё субботу? Пап, о чём ты говоришь?
— О том, что уже двадцать лет я заранее знаю: в субботу вы обязательно приедете. Вам даже звонить не нужно. И точно так же я знаю, что в понедельник снова буду стоять над тазами с грязной посудой. В мае я сел с календарём и всё подсчитал. Представляешь, за целый дачный сезон у меня нет ни одного свободного выходного. Ни одного, Виталий!
— Но мы ведь предлагали помогать! Леся каждый раз…
— Предлагали. А я отказывался, потому что мне было неудобно заставлять вас работать. Вы уставшие, вам утром на работу. Вот и получается: ты стараешься быть вежливым, я стараюсь быть вежливым, и двадцать лет мы оба говорим совсем не то, что думаем.
Виталий замолчал.
Леся осторожно поставила пирог на капот автомобиля.
— И про Анну Филипповну хочу сказать, чтобы вы понимали, — продолжил я. — На неё я совсем не сержусь. Она замечательная женщина. Но ведь её привезли и даже не спросили, согласен ли я присматривать за ней. Просто оставили. Потому что дедушка всё равно дома. Я тогда до ночи сидел на крыльце и никак не мог выбросить из головы эти слова. Дедушка ведь дома. Дедушка всегда дома. Дедушка всегда справится.
Виталий опустил глаза.
Леся отвернулась к машине.
— Поэтому слушайте, как мы будем жить дальше. И спорить я не намерен. Все вместе собираемся один раз в месяц. Конкретную субботу заранее согласовываем по телефону, как нормальные люди. Мясо жарит кто-нибудь из вас, а я объясню, как это правильно делать. Перед отъездом все вместе убираем, чтобы мне не приходилось тратить на это понедельник. Баню растапливать буду сам, потому что вы её либо не разожжёте, либо вообще спалите.
— А остальные выходные? — едва слышно спросила Леся.
— Остальные будут моими. Хочу утром проснуться, выйти во двор, устроиться на скамейке и ничего не делать. Совсем ничего. Просто сидеть. Двадцать лет я на этой земле только работал. Ни разу не позволил себе спокойно посидеть без всяких дел.
Никто не ответил.
Тогда я добавил:
— И ещё одно. Если кому-то захочется приехать одному, без всей компании, приезжайте хоть завтра. Хоть посреди недели. Я не от вас устал. Я устал одновременно быть поваром, истопником и посудомойщиком для гостей.
Из открытого окна машины высунулся Данилка:
— Дедушка, а куда мы бассейн поставим?
Я растерялся и не смог ничего ответить.
За меня сказала Леся:
— Дома, солнышко. На балконе.
Она села в автомобиль и захлопнула дверцу чуть сильнее, чем следовало.
Мы разговаривали через забор почти сорок минут. После этого обе машины развернулись и уехали.
На этот раз на повороте никто не посигналил.
Я ещё долго стоял возле закрытой калитки.
Потом вернулся во двор и впервые за двадцать лет сел на скамейку посреди субботнего дня.
Никакой радости я не чувствовал.
Только стыд и такую тяжёлую усталость, словно снова целый день простоял возле мангала.
Радость появилась значительно позже.
Первый месяц прошёл в обидах и молчании.