Леся не звонила целых три недели. Я дважды набирал её номер и оба раза сбрасывал вызов, даже не дождавшись первого гудка.
Кум Степан позвонил сам.
— Значит, мы у тебя двадцать лет на шее сидели, да, Вовчик? — произнёс он обиженно.
И сразу положил трубку.
А через неделю неожиданно приехал.
Один, без Лидии, с пакетом ранних яблок.
Молча зашёл в сарай, достал отвёртку и принялся подтягивать петлю на калитке. Она у меня уже несколько лет провисала, но никто прежде не обращал на это внимания.
Закончив, Степан присел рядом со мной на скамейку.
— Ты прости меня за тот звонок. Лидка тоже переживает. Ей мать всё рассказала.
— Что именно рассказала?
— Что ты четыре раза приносил ей чай, а сам за весь день ни разу не присел.
В июле мы впервые собрались по новым правилам.
Виталий позвонил ещё в среду.
Спрашивал так осторожно, словно договаривался не с родным отцом, а с начальником о собеседовании.
Удобно ли мне будет во вторую субботу? Не помешают ли они? Что лучше привезти?
Я ответил коротко:
— Привози мясо и рабочие руки.
В тот день мой сорокашестилетний сын впервые в жизни самостоятельно встал возле моего мангала.
Мясо он нарезал слишком мелко. Огонь развёл такой сильный, что дым поднимался столбом. То и дело бросался заливать угли водой.
Я сидел метрах в трёх и изо всех сил прикусывал язык, чтобы не вмешиваться.
Чуть его не откусил.
Шашлык получился пересушенным по краям.
Но съели всё до последнего кусочка.
А Матвей даже заявил, что у папы получилось вкуснее, чем у дедушки.
Врал, конечно.
Но спорить я не стал.
После обеда за уборку взялись все вместе.
Злата с Данилкой осторожно носили тарелки по одной, будто это был дорогущий хрусталь. Игорь выгребал золу из мангала. Леся мыла посуду, Оксана вытирала, а Виталий выносил пакеты с мусором.
Я стоял посреди двора и совершенно не понимал, куда девать руки.
На всю уборку ушло сорок минут. Всего сорок! А я двадцать лет тратил на ту же работу по полтора дня.
А потом произошло то, чего я совсем не ожидал.
В конце июля, в четверг, возле калитки неожиданно остановилась Лесина машина.
Никакого предварительного звонка не было.
Дочь приехала одна. Без Игоря, без Данилки. Только с корзинкой абрикосов.
Мы устроились на крыльце.
Я заварил чай с мятой, которую ещё Галя когда-то посадила возле колодца.
Леся рассказывала о работе, о Данилке, который теперь мечтает заниматься плаванием.
Потом вдруг спросила, как мы с её мамой познакомились.
Я начал вспоминать.
Дочь внимательно слушала, вертя между пальцами абрикосовую косточку.
— Пап, а ты понимаешь, что за последние двадцать лет мы с тобой ни разу вот так не сидели? Вдвоём. Хотя бы дольше десяти минут.
— Понимаю.
— Я постоянно была то на кухне, то возле ребёнка, то уже собиралась в машину.
— А я всё время торчал у мангала, — ответил я.
С того дня Леся начала приезжать почти каждую неделю.
Иногда оставалась на полдня, иногда всего на час.
Просто чтобы посидеть рядом со мной.
Замок на калитке висит до сих пор.
Только теперь ключи от него есть и у Виталия, и у Леси.
Ещё в июле я собственноручно снял два ключа со своей связки, продел через них по шнурку и вручил детям.
Потому что дело с самого начала было вовсе не в замке.
Дело в том, что за двадцать лет никто ни разу не поинтересовался, хочу ли я принимать гостей именно в эту субботу.
И самое обидное — я сам приучил родных ничего не спрашивать.
Виталий до сих пор считает, что можно было просто поговорить, не запирая калитку.
Возможно, он прав.
Только я ведь пытался.
Раз пять, не меньше.
И каждый раз слышал одно и то же:
— Пап, ну ты чего?
Человек, который двадцать лет подряд повторяет «я сам», однажды замечает, что ему уже даже не предлагают помощь. Не потому, что близкие плохие. Просто они привыкли.
Теперь по свободным субботам я всё равно просыпаюсь в шесть утра. От многолетней привычки так просто не избавиться.
Варю кофе в турке, выношу чашку на крыльцо и сижу.
Недавно обнаружил, что за забором, среди сосен, поёт иволга.
Галя когда-то говорила, что каждое лето слышит её пение.
А я всё не верил.
Двадцать лет эта птица пела совсем рядом. А я стоял возле мангала и ничего не слышал.