Ярости не было.
Было другое ощущение.
Тяжёлое.
Глухое.
Похожее на усталость, но намного глубже.
Разочарование.
Оно медленно оседало где-то внутри, словно кофейная гуща на дне давно оставленной чашки.
Валентина Николаевна вернулась в гостиную и весь оставшийся вечер вела себя так, будто Оли просто нет.
Смотрела сквозь неё.
Обращалась исключительно к Артёму.
А когда Оля спрашивала, не положить ли ещё еды, свекровь отвечала куда-то в сторону:
— Спасибо, не нужно.
Ближе к десяти гости начали расходиться.
Первыми ушли родители Оли.
Обняли дочь.
Похвалили ужин.
Потом стали уходить друзья, благодарили за прекрасный вечер и уютный дом.
Когда в прихожей остались только Валентина Николаевна и Наталья, Оля решила сделать последнюю попытку.
— Валентина Николаевна, — спокойно сказала она. — Если хотите взять что-нибудь домой, давайте я нормально соберу. Сложу, упакую.
Свекровь застёгивала пальто и даже не посмотрела на неё.
— Спасибо, не надо.
— Мам, пошли уже, — нетерпеливо сказала Наталья, переминаясь возле двери.
Потом повернулась к Оле и с лёгкой улыбкой добавила:
— Могла бы и не жадничать, кстати. Всё равно половина еды пропадёт. Но это ваше дело, конечно.
Слово «жадничать» будто зависло посреди прихожей.
Оля молча смотрела, как за женщинами закрывается входная дверь.
Щёлкнул замок.
Через несколько секунд стихли шаги на лестнице.
Она осталась стоять в прихожей и думала о том, что всё происходящее действительно никогда не было связано с едой.
Не с салатом.
Не с канапе.
Не с контейнерами.
Дело было в отношении.
В том, как на неё смотрели.
Или даже в том, что не считали нужным смотреть вовсе.
Её квартира.
Её труд.
Её попытки наладить отношения с родственниками мужа — всё это для этих людей словно ничего не значило.
Она была удобной функцией.
Женой их сына.
Человеком, который должен приготовить.
Накрыть.
Улыбнуться.
И молча терпеть снисходительное отношение.
А когда попросила не уносить со стола еду до того, как гости успели поесть, её назвали жадной.
Это было почти смешно.
Почти.
Артём помогал последним гостям вызвать такси и вернулся домой, когда Оля уже убирала кухню.
Она молча складывала тарелки в мойку.
Перекладывала остатки еды в контейнеры.
Свои собственные контейнеры.
Убирала всё в холодильник.
Оливье практически не тронули.
Один пирог остался целым.
Курица, которую она готовила почти до трёх часов ночи, была съедена примерно на треть.
— Оль, — Артём прислонился к дверному косяку. — Ты чего?
— Убираю.
— Я вижу. Ты злишься?
Она остановилась.
Медленно повернулась к мужу.
— А ты сам как думаешь?
Он пожал плечами.
Тот самый жест.
Так же он стоял несколько часов назад на кухне и предпочёл сделать вид, что ничего особенного не произошло.
— Слушай, ну мама всегда такая. Она просто экономная, ты же знаешь. Не нужно было так остро реагировать.
— Так остро?
— Ну да. Устраивать сцену при гостях.
Оля почувствовала, как внутри натянулась тонкая струна.
Ещё немного — и она лопнет.
— Артём. Твоя мать и сестра складывали еду с праздничного стола себе в контейнеры, пока гости ещё даже не закончили ужинать. В моём доме. На моём новоселье. И сцену, по-твоему, устроила я?
— Я не говорю, что они правы. Но можно было поговорить потом. Без конфликта.
— Конфликта не было. Я просто попросила их остановиться. Причём нормально и вежливо.
— Ну вот. А мама теперь обиделась.
Струна оборвалась.
— Твоя мама обиделась, — повторила Оля.
Голос был удивительно спокойным.
Настолько спокойным, что ей самой стало от этого не по себе.
— Твоя мама, которая черпала мой салат в контейнер. Твоя сестра, которая назвала меня жадной. Они теперь обижены.
Артём отвёл глаза.
— Я не хочу сейчас это обсуждать.
— А я хочу.
Оля сделала паузу.
— И скажу тебе одну вещь, Артём. Один раз. Я больше не хочу принимать твоих родственников в этой квартире.
Он резко поднял голову.
— Это вообще-то и мой дом тоже.
— Да. Поэтому я с тобой это обсуждаю, а не просто принимаю решение за двоих. Но я больше не хочу видеть здесь людей, которые относятся ко мне как к пустому месту. Которые берут мои вещи без разрешения, а потом ещё оскорбляются, когда я прошу их этого не делать.
Артём замолчал.
Долго.
Тяжело.
Потом выдохнул:
— Хорошо. Как хочешь.
Он не сказал:
«Ты права».
Не сказал:
«Я поговорю с ними».
Не сказал:
«Прости».
Всего лишь:
«Как хочешь».
И ушёл в спальню.
Оля ещё около часа домывала посуду одна.
В полной тишине.
Под монотонный гул холодильника.
Раньше в такой момент она наверняка расплакалась бы.
Но теперь слёз не было.
Только пустота.
И неожиданное, незнакомое прежде чувство облегчения.
Прошло три месяца.
Валентина Николаевна звонила сыну раз в неделю.
Обычно по воскресеньям.
С Олей не разговаривала.
Если Артём передавал трубку, та просто молча уходила в соседнюю комнату.