Сын у меня инженер-строитель. Такие вещи он знает.
Я сфотографировала каждый столб, каждый замер.
Написала председателю товарищества.
Людмила Тарасовна пришла со своей рулеткой, всё перемерила, покачала головой, а потом долго разговаривала с Сергеем за закрытой дверью.
Забор он вернул обратно.
Молча.
На столбах блестели новые хомуты.
Извиниться ему, разумеется, даже в голову не пришло.
Тогда я ещё подумала: ну ладно, понял человек. Больше не полезет.
Ошиблась.
Следующий сезон начался с машины.
Дорога в нашем товариществе узкая. Две легковушки расходятся с трудом. Асфальта нет — гравий, а после дождя колея такая, что только держись.
И Сергей купил пикап.
Огромный, белый, с хромированным бампером.
Зачем такая громадина на даче, я так и не поняла, но по воскресеньям он сдувал с неё каждую пылинку.
И начал ставить машину прямо напротив моей калитки.
Первый раз я решила, что случайно.
Второй — совпадение.
На третий вышла утром в субботу, а между калиткой и его бампером осталось сантиметров сорок.
С тележкой не пройти.
С мешком удобрений не протиснуться.
В июне мне привезли шестьдесят восемь килограммов компоста. Машина не смогла подъехать.
Двенадцать мешков я таскала от поворота сама.
Сорок метров.
А спина у меня и без того не новая — тридцать два года на ногах в поликлинике.
Потом неделю нормально разогнуться не могла.
Я подходила к Сергею и просила переставить машину.
Всегда спокойно.
А как иначе, если живём забор к забору?
— Сейчас-сейчас, — отвечал он. — Потом уберу.
Его «потом» наступало часов через шесть.
А иногда вообще не наступало.
Светлана порой выходила на крыльцо и молча смотрела, как я боком протискиваюсь между бампером и калиткой с ведром или граблями.
Ни разу она не сказала мужу ни слова.
Ни разу не предложила помочь.
Я потом специально посчитала.
Около тридцати раз за один сезон.
Примерно шестьдесят раз за два года я подходила и просила убрать машину.
И шестьдесят раз слышала:
— Сейчас-сейчас.
Однажды вызвала участкового.
Приехал молодой парень, посмотрел на всё это и сказал Сергею:
— Вы паркуйтесь корректнее. Не нужно создавать соседям препятствия.
Сергей улыбался, кивал, даже руку участковому пожал.
Пикап больше не мешал мне ровно одну неделю.
В апреле Людмила Тарасовна позвонила вечером.
Я как раз гладила бельё.
Голос у неё был какой-то виноватый.
— Лена, тут такое дело. На тебя жалоба поступила.
Я выключила утюг, поставила его на подставку и аккуратно намотала шнур.
Только потом спросила:
— От кого?
— От Сергея. Пишет, что твой сарай стоит ближе метра к забору. И теплица якобы не по нормам. И компост слишком близко к границе участка.
Тот сарай мы строили вместе с Андреем, когда ему было четырнадцать.
Специально отмеряли полтора метра.
Я забивала колышки, а он держал рулетку и смеялся, что я строже любого прораба.
Две недели я засыпала с камнем внутри.
Не потому, что боялась.
Просто было обидно.
Я этому человеку за четыре года не сказала ни слова ни про мангал, дым от которого каждые выходные ползёт на мои грядки и от которого у меня глаза слезятся, ни про музыку до полуночи, ни про собаку, начинающую лаять в шесть утра.
Молчала.
А он написал официальную жалобу.
На собрание пришло человек пятнадцать.
Сергей сидел в первом ряду — нога на ногу, рубашка свежая, выглаженная.
Говорил уверенно.
Мол, сарай нарушает нормы, тень падает на его помидоры, а расстояние до забора он лично измерял — всего восемьдесят сантиметров.
Полтора метра каким-то чудом превратились на бумаге в восемьдесят сантиметров.
Просто взяли и исчезли семьдесят.
Я встала.
Руки почему-то совсем не дрожали.
Сама удивилась.
Достала телефон и открыла папку, которую Андрей когда-то научил меня вести.
Папка называлась просто:
«Сосед».
— Вот расстояние от моего сарая до забора. Полтора метра. Фото с рулеткой. Дата — десятое апреля.
Я подождала, пока люди посмотрят.
— А вот другое фото. Забор Сергея, который два года назад стоял на тридцать сантиметров на моей территории. Тоже с рулеткой. Тоже с датой. Людмила Тарасовна тогда сама приходила всё измерять и может подтвердить.
В помещении стало тихо.
Кто-то кашлянул на заднем ряду.
Я посмотрела на Сергея.
Лицо багровое, на щеках пятна, на шее набухли вены.
За тридцать два года работы в поликлинике я хорошо научилась узнавать выражение человека, которому совершенно нечего сказать.
Он резко поднялся.
Стул со скрипом отъехал назад.
Сергей вышел и хлопнул дверью.
Домой я возвращалась по тропинке вдоль канавы.
Яблони стояли в цвету — белые облака на ветках, вокруг гудели пчёлы, и казалось, от этого гула дрожит сам воздух.
Антоновка зацвела первой, как всегда.
Белый налив догонял.
Симиренко, как ему и положено, запаздывал.
Я остановилась и положила ладонь на ствол.
Кора была тёплая от солнца и шершавая.