— Тридцать семь лет, Николай…
— Тридцать семь.
— И все эти годы ты приносил мне яблоки?
Он улыбнулся сквозь слёзы.
— Помнишь, как мы сидели под яблоней? Ты сказала, что любишь антоновку. Я тогда посадил два дерева. Думал, когда-нибудь будем угощать яблоками наших детей.
Галина закрыла лицо руками. Столько лет. Столько осеней. Столько корзин, которые она принимала, даже не подозревая: вместе с яблоками сосед приносит ей своё невысказанное чувство.
— Почему ты отдал мне письмо именно сейчас?
Николай посмотрел на коробки.
— Потому что уезжаю.
— Куда?
— К сестре. Она давно зовёт. Мне уже тяжело одному вести хозяйство. Ноги болят, давление скачет. Да и дом большой.
— А сад?
— Продам вместе с домом. Покупатели уже есть.
Галина резко повернулась к нему.
— Ты действительно собираешься уехать?
— Да. В пятницу.
— И ничего мне не сказал?
— Хотел вечером зайти попрощаться.
Она смотрела на него, не веря своим ушам.
— Значит, ты молчал тридцать семь лет, потом наконец рассказал правду — и сразу решил сбежать?
— Галю…
— Нет, подожди! Я ещё не закончила!
Николай замолчал.
— Ты любишь меня сейчас?
Он растерянно посмотрел на неё.
— Что?
— Я спросила: любишь?
— Галю, в нашем-то возрасте…
— Не прячься за возраст!
Он долго смотрел ей в глаза, а потом тихо ответил:
— Люблю. И никогда не переставал.
Галина заплакала. Не украдкой, не пряча слёзы от детей. Она плакала о той двадцатипятилетней девушке, которая когда-то ждала любимого у калитки.
О несостоявшейся свадьбе. О вечерах, которые они могли бы провести вместе. О детях, которые, возможно, родились бы у них. Обо всех годах, которые уже никто не вернёт.
Николай несмело коснулся её плеча.
— Не плачь, Галю. Прости меня.
Она вытерла лицо краем фартука.
— Давай сюда чемодан.
— Что?
— Говорю, неси чемодан!
— Зачем?
— Понесём ко мне.
— Галю, ты что…
— А что тут непонятного? Мы тридцать семь лет разговариваем через забор. Хватит уже.
Николай сидел неподвижно.
— Я не хочу быть тебе обузой.
— А я тебя об этом спрашивала?
— Но ведь твои дети…
— У детей свои семьи. А у меня есть собственная жизнь. И я впервые за много лет хочу сама решить, с кем её прожить.
Он прикрыл глаза ладонью.
— Господи, Галю… Я всю жизнь об этом мечтал.
Она взяла его за руку.
— Тогда пошли, Николай. Пока мы тут сидим, ещё десять лет пройдёт.
—
В тот вечер Галина позвонила сыну.
— Андрей, хочу тебе кое-что сказать.
— Что случилось, мама? Ты здорова?
— Здорова. Просто теперь я живу не одна.
На другом конце провода повисла тишина.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Николай Петрович переехал ко мне.
— Какой ещё Николай Петрович?!
— Наш сосед.
— Мама! Тебе шестьдесят три года!
Галина даже рассмеялась.
— Спасибо, сынок, что напомнил. А то я уже решила, что мне двадцать пять.
— Я не об этом! Вы всё хорошо обдумали?
— Андрей, я сорок лет всё обдумывала. Теперь хочу просто пожить.
Сын надолго замолчал, а потом негромко спросил:
— Мам, ты счастлива?
Галина посмотрела в окно. На кухне Николай мыл посуду. Она слышала, как он переставляет чашки и тихонько напевает старую песню.
— Да, сынок. Кажется, впервые за очень долгое время.
— Тогда я рад за тебя.
С дочерью разговор оказался сложнее. Олена приехала в следующую субботу, походила по двору и присмотрелась к Николаю. Потом отвела мать в сторону.
— Мам, ты уверена, что он не перебрался к тебе из-за дома?
Галина даже обиделась.
— Олена! У него самого дом не хуже!
— Я просто переживаю…
— Знаешь, чего я больше всего боялась после смерти отца?
— Чего?
— Что оставшуюся жизнь проживу так, будто впереди уже не может случиться ничего хорошего. Буду просыпаться, варить борщ, смотреть телевизор и ждать, когда вы позвоните.
Олена опустила глаза.
— Мам…
— А теперь я просыпаюсь и радуюсь утру. Потому что знаю: на кухне кто-нибудь поставит чайник. Спросит, как я спала. Вечером мы вместе пойдём прогуляться. Разве это плохо?
Дочь обняла её.
— Нет, мам. Это очень хорошо.
—
Первую зиму они прожили спокойно. Николай оказался удивительно заботливым. Рано вставал и растапливал печь. Если Галина засиживалась за вышивкой, приносил ей очки, которые она вечно куда-то клала. В магазине всегда покупал её любимое печенье.
Конечно, не обходилось и без трудностей. Николай громко храпел. Галина привыкла спать с открытой форточкой, а он мёрз. Он любил, чтобы все вещи лежали на своих местах. Она могла оставить книгу на столе, а клубок ниток — на подоконнике. Однажды они даже поссорились из-за соли.
— Николай, зачем ты досаливаешь борщ, даже не попробовав?!
— Да я совсем чуть-чуть добавил!
— Ты и вчера так говорил!
Он обиделся и ушёл в сарай. Галина целый час сердито ходила по дому. А потом вдруг засмеялась: впервые в жизни она поссорилась с мужчиной и совершенно его не боялась.
Она пошла в сарай. Николай сидел на табуретке и что-то мастерил.