Всю свою жизнь Афанасий Игнатьевич ждал сына.
Когда родилась первая дочь, Оксана, он ещё улыбался. Подумаешь, девочка. Первый ребёнок — пусть будет. Главное, здоровая, голосистая, да и нос его, игнатьевский. Жена Анна лежала на кровати, измученная после родов, и виновато смотрела на мужа снизу вверх.
— Ничего страшного, — сказал он, поправляя на ней одеяло. — Вторым мальчик будет.
Через два года появилась Наденька. Потом Люба. Следом сразу две — Галя и Таня, близнецы. После них Катя. Затем Леночка. А последней родилась Светланка, самая младшая. На этом всё и закончилось.
Восемь дочерей.
И ни одного сына.
Село посмеивалось исподтишка
Жили они в небольшом селе за рекой, где каждый знал друг о друге всё до третьего поколения. А в таких местах над семьями, в которых рождаются одни девочки, любят подшучивать. Вроде бы без злобы, но каждое слово всё равно больно цепляет.
— Афанасий, ты что там, один брак выпускаешь? — хохотал сосед Никита, вытирая усы после рюмки на очередной свадьбе.
— Послушай, Игнатьевич, — подмигивал другой, — может, тебе кто-нибудь объяснит, как мальчиков делать? А то у тебя одни девчонки получаются.
Афанасий в такие минуты молчал. Да и что тут ответишь? Дочери. И правда — одни дочери. Жену он никогда пальцем не тронул. Ни разу не упрекнул её вслух. Но Анна всё замечала: каждый раз после рождения очередной девочки муж выходил на крыльцо, садился на нижнюю ступеньку и долго смотрел в сторону поля. Молча. И это молчание давило сильнее любого крика.
— Афанасий, прости меня, — шептала она по ночам.
— За что тебя прощать? — он только пожимал плечами. — Дети наши. Какими родились, такими и будем любить.
Но сам продолжал ждать. До самого последнего раза. Пока однажды Анна не присела на край кровати и твёрдо не сказала:
— Всё, Афанасий. Больше я не могу. И не хочу. Хватит с нас.
Тогда он окончательно понял: сына не будет. Никогда. Фамилия на нём закончится. Дом оставить некому. Старый рубанок, которым ещё дед снимал длинную стружку, передать будет некому. Никому он не покажет, как правильно врезать замок, вывести ровный угол или связать стропила так, чтобы крыша простояла сто лет.
Афанасий Игнатьевич был плотником. Лучшим во всей округе. И дело было не в том, что он непременно хотел сделать сына мастером. Он мечтал о продолжении. А вместо него, как тогда казалось, получил тупик.
А дочерей он всё равно любил
Как ни странно, любил всем сердцем. Несмотря ни на что. Восемь девочек — восемь хвостиков, восемь пар цветных лент, восемь характеров и восемь будущих судеб. Дом звенел от их голосов с самого утра и до поздней ночи. Одна плакала, другая смеялась, третья дралась за куклу, четвёртая пыталась вытащить из сестриной косы понравившуюся ленту. Шум стоял такой, что соседи иногда шутя закрывали уши.
Афанасий возвращался с работы, садился за стол — и девочки тут же слетались к нему со всех сторон:
— Папа, а мне?
— Папа, она первая взяла!
— Папочка, ну скажи ей!
Он смеялся, разнимал, мирил, иногда раздавал лёгкие подзатыльники — совсем не больно, по-отцовски, для порядка. А вечером, когда дочери уже спали вповалку, выходил во двор. Садился на лавку и смотрел на свой дом — большой, сложенный из дубовых брёвен, с пятью окнами по фасаду. Хороший дом. Надёжный. Он построил его сам, ещё молодым. Помнил каждое бревно, каждый паз и каждый вбитый гвоздь. Этот дом был его главной гордостью. И одновременно его болью. Потому что кому он достанется после него?
Анна выходила следом. Молча садилась рядом.
— Вот умру я, — негромко говорил он, — они этот дом продадут. Зачем он девчонкам? Разлетятся по городам, и ничего от нас здесь не останется.
— Не говори так, Афанасий.
— А зачем от правды прятаться?
Дом опустел
Годы проходили. Дочери взрослели.
Первой из родительского гнезда выпорхнула Оксана — уехала в город поступать в педагогический институт. За ней Надя отправилась в медицинское училище. Люба выучилась на бухгалтера. Близняшки Галя и Таня вместе поступили в один университет. Катя пошла учиться в культпросветучилище. Лена уехала далеко на юг и устроилась работать в санаторий. А самая младшая, Светлана, получила профессию швеи.
Дом опустел.
Сначала эта тишина казалась непривычной. Потом стала болезненной. А со временем превратилась в обычную часть жизни. Афанасий и Анна снова остались вдвоём — почти как в первые годы брака, когда детей ещё не было. Только тогда они были молодыми и полными сил, а теперь состарились и устали. Разговоры стали короче. Вечера — длиннее.
Афанасий по-прежнему выходил на крыльцо. Садился на ступеньку и смотрел на дом. А тот старел вместе с хозяином. В одном углу начала протекать крыша. Крыльцо покосилось. Резные наличники на окнах облупились. Афанасий мог бы всё это исправить за неделю — руки пока ещё слушались. Но зачем? Ради кого стараться?
Анна ушла тихо. Во сне. После обеда прилегла немного отдохнуть — и больше не проснулась.
Афанасий остался один.
«Я отсюда никуда не уеду»
После похорон дочери собрались в родительском доме. Впервые за много лет приехали все восемь. Вместе с мужьями, детьми и внуками. Дом снова наполнился голосами, только теперь это были уже совсем другие голоса — не звонкие девичьи, а взрослые, серьёзные, с заметными городскими интонациями.
Сидели за столом. Поминали мать. Пили чай.
— Папа, — первой заговорила старшая, Оксана. — Как ты теперь здесь один останешься? Может, переедешь к нам? У нас свободная комната есть.
— Или ко мне, — сразу предложила Надежда. — Места хватит, не сомневайся.
— Можно и по очереди, — сказала Галя. — Полгода поживёшь у меня, потом полгода у Тани, а дальше Люба тебя заберёт…
Афанасий поднял руку. Все тут же умолкли.
— Я отсюда никуда не поеду, — произнёс он тихо, но таким голосом, что никто не решился возразить. — Здесь ваша мать лежит, за селом. Здесь мой дом. Я его своими руками строил. Здесь и жизнь закончу.
— Папа, но как ты один справишься? Печь топить, воду из колодца таскать…
— Я пока ещё не развалина, — отрезал он. — Руки на месте. Голова тоже работает. Как-нибудь справлюсь.
Дочери переглянулись. Спорить не стали. Вскоре разъехались по своим городам.
А Афанасий остался один. Топил печь. Носил воду. Подправлял забор. Жил дальше.
Годы брали своё
Но годы всегда забирают своё, как ни сопротивляйся. В семьдесят три Афанасий уже не мог нормально колоть дров — спина почти не сгибалась. В семьдесят четыре начал забывать, куда положил ключи. А в семьдесят пять однажды утром поскользнулся на крыльце, упал и пролежал почти час на холодных досках, пока его не заметила соседка Дарья, проходившая мимо по дороге в магазин.
Нужно было что-то решать.
Той же осенью к дому Афанасия подъехал длинный грузовик с прицепом, до самого верха нагруженный лесом. За ним остановились две легковые машины. Из них одна за другой начали выходить дочери. Все восемь. С мужьями. С детьми. С чемоданами, сумками и свёртками.
Афанасий появился на крыльце и застыл.
— Вы что это затеяли?
— Дом будем строить, папа, — ответила Оксана. — Новый.
— Какой ещё дом? Что вы выдумали?
— Обычный. Мы всё обсудили и приняли решение. Твой старый дом совсем ослаб — сам посмотри, стены внизу подгнили, углы проседают. Может, ещё год или два он и простоит, а дальше что? А мы хотим, чтобы ты жил. Долго. По-человечески, в тепле и удобстве.
— А деньги откуда взяли? — прищурился Афанасий.
— Все сложились, — объяснила Надежда. — У каждой немного нашлось. У кого больше, у кого меньше. Но на дом хватит. И наши мужья помогут, не волнуйся.
Афанасий внимательно смотрел на них.
На Оксану — ей уже исполнилось пятьдесят, в волосах серебрилась седина, строгая, уверенная, директор школы. На Надежду — старшую медсестру больничного отделения. На Любу — владелицу небольшого магазина в районном центре. На Галю и Таню — обе в очках, серьёзные, работают в банке. На Катю — всё такую же смешливую, руководительницу кружка в доме культуры. На Лену — приехала с юга загорелая, в ярком платке. На Светлану, самую младшую, — ей уже тридцать семь, модная, на каблуках, а ведь когда-то носилась по двору босиком.
Восемь дочерей. И ни одного сына.
«Да какой из женщины плотник?»
Работу начали уже на следующее утро.
Афанасий был уверен: немного поиграют в строительство и всё бросят. Ну какой из женщины плотник? Кто из его дочерей хотя бы раз держал в руках настоящий топор? Самое большее — тесто замесить или огород прополоть.
Но он ошибался.
Дочери вовсе не собирались самостоятельно таскать тяжёлые брёвна. Они подошли к делу иначе. По-современному, по-городскому. Наняли бригаду — шестерых крепких и опытных мужчин из районного центра. Пригнали технику: подъёмный кран и бетономешалку. Закупили всё необходимое — брус, доски, утеплитель, металлическую черепицу.
Оксана контролировала расходы и записывала в тетрадь каждую потраченную копейку. Надежда кормила рабочих — готовила на всю бригаду в летней кухне так вкусно, что мужчины только нахваливали. Люба отвечала за материалы, ездила на базу и устраивала поставщикам настоящие разборки, если те пытались недоложить товар или завысить цену. Галя и Таня занялись документами, справками и оформлением бумаг.
Катя с Леной носили то, что было полегче, и помогали по мелочам. А Светлана, самая младшая, руководила всей стройкой — в ней неожиданно проснулся настоящий талант прораба. Она так уверенно покрикивала на рабочих, что даже самые самоуверенные из них тут же становились послушными и исполнительными.
А Афанасий стоял в стороне, под старой берёзой, и наблюдал.
Смотрел, как на его глазах вырастает новый дом.
Не дом, а настоящая мечта
Это была уже не старая избёнка, а настоящий просторный дом. Светлый, на высоком фундаменте. С широкой верандой. С большими окнами. С тёплым туалетом внутри, чтобы зимой больше не приходилось пробираться во двор через сугробы. С душем. С газовым котлом. С удобной кухней. Всё было устроено так, как он когда-то представлял, но не умел сделать, потому что привык строить по-старому, по дедовским правилам.
— Ну что, папа? Нравится? — спросила однажды Оксана.
Афанасий ничего не ответил.
Он смотрел на этот дом и думал. Восемь дочерей. Восемь девочек, которых он когда-то носил на руках, которым неловко заплетал косички и которых провожал в школу. Восемь девочек, из-за которых когда-то болела душа: кому они будут нужны, уйдут за мужьями, разъедутся, и его фамилия исчезнет. Восемь дочерей, которым он, сам того не желая, всю жизнь своим молчанием давал понять: вы не те. Вы не сыновья. Вы не то продолжение, о котором я мечтал.
А они построили ему дом.
Афанасий отвернулся. Отошёл за угол, где его никто не мог увидеть. Прижался лбом к стволу старой липы. И заплакал. Впервые за много-много лет.
— Папа, ты чего? — Оксана нашла его и заглянула в лицо. — Ты плачешь?
— Нет, — соврал он, отворачиваясь. — Соринка в глаз попала.
— Папа…
— Ну плачу, — наконец признался он. — Дурак я, Оксана. Старый глупый дурак.
— Почему ты так говоришь?
— Потому что всю жизнь ждал сына. А у меня ведь вы есть. Восемь дочерей. И каждая — настоящее золото. А я, старый дурак, этого не замечал.
Оксана обняла отца и прижалась щекой к его плечу.
— Папа, мы всё понимали. Всегда понимали. Но ты нас любил. Мы это чувствовали сердцем. И мы тебя любим. Слышишь?
— Слышу, — тихо ответил он. — Вот теперь действительно слышу.
Полная чаша
Дом закончили строить к концу сентября.
Афанасий переехал. В первую ночь так и не смог уснуть — ходил из комнаты в комнату, касался ладонями тёплых стен, открывал краны, включал свет. Всё работало. Всё было новым. Красивым. Его.
Утром он вышел на крыльцо. Присел на ступеньку и посмотрел на село. Сосед Никита — тот самый, который когда-то смеялся над ним и называл бракоделом, — теперь почти не выходил из дома, сильно болел. Сын у Никиты был, конечно. Только что с того? Приезжал один раз в год, на Пасху, и то на несколько часов — поесть шашлыка и сразу вернуться в город.
А дочери Афанасию звонили каждый день. Все восемь. По очереди.
— Папа, как ты там?
— Хорошо. Тепло. Светло. Дом — полная чаша.
— Мы тебе ещё денег на карту отправили. Купи всё, что понадобится.
— Да зачем мне? У меня и так всё есть.
— Тогда внукам гостинцев купишь.
— А внуки когда приедут?
— На выходных будем. Жди нас, папа.
И он ждал.
Каждые выходные дом снова наполнялся шумом. Внуки носились по комнатам. Дочери хозяйничали на кухне. Зятья помогали по хозяйству: один колол дрова, другой ремонтировал забор, третий что-нибудь прикручивал, прибивал или подправлял. Жизнь кипела.
Однажды вечером Афанасий сидел на крыльце нового дома. Осень медленно догорала. Берёзы стояли золотые-золотые. Листья бесшумно опускались на землю. Он смотрел, как за горизонтом садится солнце, и размышлял.
Восемь дочерей. И ни одного сына.
А сын, оказывается, ему и не был нужен. Потому что дети не бывают «правильными» и «неправильными». Они просто твои. Любые. И если ты любишь их по-настоящему, когда-нибудь они обязательно вернут эту любовь. Не сразу. Не неожиданным чудом. Но в самый нужный момент — вернут сторицей.
В доме зажёгся свет. Из кухни донёсся голос Оксаны:
— Папа! Иди ужинать!
Афанасий поднялся. Отряхнул колени. И вошёл в дом.
Тёплый. Светлый. Наполненный дочерьми.
В свой настоящий дом.