Степан всё просчитал заранее.
Три недели он прожил в съёмной комнате на окраине районного центра, вооружившись карандашом и оборотной стороной старого чека. Сколько ни считал — результат получался один и тот же. Женя, с которой он прожил последние десять лет, однажды вечером выставила его сумку в коридор и спокойно объяснила, что квартира оформлена на её мать, а ему давно пора обзавестись чем-нибудь своим.
А своё у него действительно было. В сорока километрах отсюда, в деревне. Дом, который когда-то они покупали вместе с Викторией, и в документах, насколько он помнил, значились двое владельцев.
Перед поездкой Степан даже заглянул в юридическую контору на втором этаже здания над аптекой. Женщина в очках внимательно его выслушала, полистала какие-то бумаги и сказала, что с недвижимостью всё намного сложнее, чем он себе представляет: если он десять лет там не жил, ничего не вкладывал и ни за что не платил, разумнее всего попытаться договориться мирно. Из всей консультации Степан запомнил только одно слово — «договориться».
Автобус высадил его за деревней, возле остановки, где асфальт обрывался и начиналась песчаная дорога. Август выдался таким жарким, что даже аисты на столбе сидели неподвижно, а подсолнухи вдоль дороги выгорели почти до картонного цвета.
Степан стащил со ступеньки тяжёлую сумку и огляделся.
Сразу идти к Виктории ему не хотелось. Сначала нужно было осмотреться, кое-что разузнать, понять, с чем вообще к ней являться. Поэтому он отправился в противоположный конец улицы — туда, где жила Галина, его троюродная сестра. Они не виделись лет двенадцать и никогда особенно не дружили, зато когда-то Галина терпеть не могла Викторию. Именно на это Степан и рассчитывал.
Галина стояла возле ворот в халате в мелкий цветочек, уперев руки в бока, и наблюдала, как он приближается по улице.
— Вот это да, — произнесла она, когда он подошёл ближе. — Степан. Я тебя сразу и не узнала. Раздобрел.
— Да и ты, смотрю, не голодала.
— Я по свету не моталась. Дома сидела. — Она даже не сдвинулась с места. — Каким ветром тебя занесло?
Степан быстро посмотрел на улицу. Вроде никого, но мало ли.
— Галь, ну что ты стоишь, будто я тебе чужой. Может, в дом пригласишь? Мне что, посреди дороги всё рассказывать?
Она немного помолчала, а потом отодвинула калитку.
— Заходи. Ужинать будешь?
— Не откажусь.
Галина закрыла за ним ворота на засов, хотя в деревне почти никто так не делал. Она вообще запирала всё подряд: сарай, летнюю кухню, калитку, несмотря на то что забор у неё был высотой под два метра.
Борща она налила щедро, зато разговор поддерживала неохотно.
— Даже не знаю, правильно ли делаю, что пустила тебя, — сказала она, садясь напротив. — Ты здесь никому особого добра не сделал.
— Ты про Вику?
— И про Вику, и про Иванку.
— Так ты же сама её раньше терпеть не могла.
— Не могла. А потом посмотрела, как она одна всё тащит, и перестала. — Галина отломила кусок хлеба. — Как можно было бросить женщину с ребёнком, который тогда на ноги подняться не мог?
— Галь, а мне что, свою жизнь надо было похоронить?
— Так она свою не похоронила. И ребёнок, между прочим, был твой. Такой же твой, как и её.
Степан лениво поводил ложкой по тарелке. Меньше всего сейчас ему хотелось слушать нравоучения.
— Ладно, ладно. Я слышал, у неё теперь всё хорошо.
Галина коротко рассмеялась.
— Так вот зачем ты приехал. Снова решил мужем стать. — Она вытерла руки полотенцем. — Да, у неё всё хорошо. Дом новый построила, бригаду из райцентра нанимала, ремонт два года делала. Машина под окнами стоит, вишнёвого цвета. Иванка в Киеве учится, на выходные приезжает. И ухажёров у неё было столько, что она сама уже от них уставала.
— Вот видишь. — Степан даже заметно оживился. — Ты же не знаешь, как она меня когда-то любила. Плакала, за руки держала, лишь бы не уходил. Я здесь несколько дней побуду, осмотрюсь. Увидишь, она меня ещё на пороге обнимать станет.
Галина долго смотрела на него, не отводя глаз.
— Сколько тебя не было?
— Десять лет.
— Ну да. Люди иногда за один день меняются. А здесь целых десять.
У Виктории была тетрадь в клетку.
Степан помнил её лучше, чем собственную свадьбу. Она записывала туда всё подряд: дорогу в Киев, ночёвки, каждую гривну, потраченную на лечение сына. Иванке тогда было шесть. Он упал с лестницы на чердаке — просто оступился, как тысячи детей до него, только последствия оказались совсем другими: после этого ноги перестали его слушаться.
Первый год Степан ещё сам возил их по врачам. На второй начал раздражаться в дороге. А на третий уже считал не деньги, а месяцы, которые тянулась эта история.
— Вика, ты пойми, — говорил он вечером на кухне, когда сын уже лежал в кровати. — Если сразу ничего не получилось, то что теперь изменится? Мы просто выбрасываем деньги.
— Специалисты говорят, что есть прогресс.
— Они что угодно скажут, пока ты платишь.
— Степан. — Она отложила карандаш на тетрадь. — Это наш сын. Здесь не бывает «не получилось». Бывает только «пока не получилось».