Чемодан я собирала три вечера подряд.
Вещей у меня было немного. За двадцать лет жизни в Португалии я так и не обзавелась ничем особенным: две тёплые кофты, домашние тапочки да коробка с детскими рисунками, которые когда-то приходили ко мне в посылках.
Но стоило положить в чемодан очередную вещь, как я садилась на край кровати и надолго замирала у окна.
За стеклом шумел океан.
Красивый.
Огромный.
И всё равно чужой.
За столько лет он так и не стал для меня родным.
Сеньора Тереза, в доме которой я прожила почти половину своей взрослой жизни, перед самым отъездом положила мне в сумку бутылку оливкового масла из собственного сада.
— Луси, — она за двадцать лет так и не научилась нормально произносить «Людмила», — ты ведь ещё приедешь к нам?
Я покачала головой.
— Нет, сеньора. Теперь я домой. Навсегда.
— У вас там уже холодно.
— Зато своё.
Она обняла меня крепко-крепко.
Так обнимают родных людей.
И я тогда подумала, что дома меня встретят точно так же.
Сын.
Внуки.
Наконец-то закончится эта бесконечная жизнь между чужим домом и чемоданом.
Как же сильно я ошибалась.
Мне было сорок четыре, когда умер Гриша.
Григорий был из тех мужчин, рядом с которыми женщина может годами не знать, сколько стоит килограмм картошки или буханка хлеба.
Работал мастером цеха на заводе.
Руки золотые.
Характер спокойный.
Каждое воскресенье заходил в кондитерскую и приносил домой коробку «Наполеона».
Не потому, что был праздник.
Просто потому, что хотел порадовать нас.
Наш сын Вадим рос, практически ни в чём не зная отказа.
Иногда я ворчала:
— Гриша, мы же его избалуем.
А муж только смеялся.
— Пока я стою на ногах, у нашего сына будет всё необходимое.
Сердце остановилось у него прямо в гараже.
Он возился с машиной.
До пятидесяти одного года Гриша так и не дожил.
Первые месяцы после похорон я словно жила не в реальности.
Ходила по квартире и разговаривала с ним.
По привычке ставила на стол две чашки.
Иногда ловила себя на мысли, что сейчас повернётся ключ в замке и он войдёт.
Денег какое-то время хватало.
Но экономить мы никогда толком не умели.
К тому же Вадим как раз заканчивал университет.
И постепенно я поняла, что одна всё это не вытяну.
Именно тогда ко мне пришла Лариса.
Мы дружили ещё со школы.
Она сидела на моей кухне, долго мешала ложечкой чай, к которому так и не притронулась, а потом вдруг сказала:
— Люда, поезжай со мной в Португалию.
Я даже не сразу поняла.
— Куда?
— На заработки. Наши женщины там неплохо получают. И денег накопишь, и от этих стен немного отвлечёшься. А то ты здесь сама себя изведёшь.
— А Вадим?
Лариса посмотрела на меня как на ненормальную.
— Люда, Вадиму двадцать четыре года. Это взрослый мужчина.
Спустя два месяца я уже мыла полы в большом доме неподалёку от Кашкайша.
Двадцать лет — огромный срок.
Сначала я занималась домом.
Потом ухаживала за мужем сеньоры Терезы, когда тот тяжело заболел.
Научилась готовить треску именно так, как нравилось хозяевам.
Начала понимать португальскую речь.
Перестала плакать ночами.
Вернее, почти перестала.
Собственного сына я все эти годы чаще всего видела через экран телефона.
По телефону узнала, что он женится на Елене.
На их свадьбе я сидела одна в чужой кухне в своей нарядной блузке, словно тоже была среди гостей.
Через экран впервые услышала, как заговорила Софийка.
По видеосвязи увидела, как Данила собирается в первый класс.
А потом подрос младший — Марк.
Софии в этом году исполнилось восемнадцать.
Мне до сих пор трудно в это поверить.
Потому что в моей памяти она всё ещё маленькая круглолицая девочка в розовой шапочке с помпоном.
Тянет ладошку к экрану и говорит:
— Бабушка, на!
И пытается отдать мне конфету через телефон.
Тем временем Вадим продал нашу с Гришей квартиру.
Добавил собственные деньги и построил дом за городом.
Большой.
С мансардой.
С беседкой во дворе.
Когда он прислал фотографии, я рассматривала их и думала:
«Гриша бы гордился».
Разумеется, я помогала сыну.
А как иначе?
Трое детей.
Софии понадобились брекеты у хорошего ортодонта.
Данила серьёзно занимался плаванием.
Елена то была в декретном отпуске, то пыталась найти новую работу.
Почти всю зарплату я переводила домой.
Себе оставляла деньги только на дорогу, телефон и необходимые лекарства.
А на что ещё мне было тратить?
Жильё и еду предоставляли хозяева.
Мне казалось, что мои деньги нужнее детям.
Но после шестидесяти спина начала болеть всё сильнее.
Каждое утро вставать становилось тяжелее.
Однажды я несла корзину с бельём на третий этаж и вдруг поймала себя на мысли:
«Сколько ещё я смогу так жить?»
В тот же вечер позвонила Вадиму.
— Сынок, я хочу вернуться.
— Так возвращайся, мам.
— Ещё года три поработаю. Подкоплю немного. И всё.
Он даже обрадовался.