Другие куры, судя по всему, относились к Пушинке из-за этого крайне неодобрительно.
А в доме стало шумно.
Маргарита Афанасьевна заметила это где-то в середине января.
Однажды утром она не включила радио.
Просто забыла.
Потому что и без радио в доме постоянно кто-то говорил.
Деньги за проживание Марина предлагала три раза.
В первый Маргарита Афанасьевна сказала:
— Не смешите меня.
Во второй:
— Я вам что, гостиница?
А в третий раз рассердилась по-настоящему.
После этого Марина тему денег больше не поднимала.
Зато стала покупать вещи.
Сначала новые очки — потому что старые у Маргариты Афанасьевны были переломаны на переносице и перемотаны липкой лентой, а читала она в них уже года два.
Потом лекарства для сердца из районной аптеки, те самые, покупку которых хозяйка постоянно откладывала «на следующий месяц».
Потом подержанную стиральную машину, найденную по объявлению.
Потому что смотреть, как женщина под восемьдесят стирает бельё руками в тазу, Марина просто не могла.
А весной Женя вместе с соседом, дядей Василием, переложил шифер на крыше.
Над сенями уже второй год протекало, и на полу под дырой постоянно стояло ведро.
— Ремонт крыши, — сказала Маргарита Афанасьевна, задрав голову вверх. — Я ещё при муже на него деньги откладывала.
— Пусть лежат, — крикнул Женя сверху. — Дядя Василий шифер отдал. У него после гаража осталось.
За стеклом серванта стояли две фотографии.
На первой была Олеся.
Дочь.
Тёмное каре, серый пиджак, крупные серьги и улыбка во все зубы.
Снимок сделали в Киеве лет восемь назад, и Маргарита Афанасьевна каждое утро протирала стекло вместе со всем сервантом.
На второй фотографии была девочка лет десяти в школьной форме.
Внучка София.
Только Софии теперь было уже шестнадцать, и бабушка даже не представляла, как она сейчас выглядит.
Олеся не приезжала четыре года.
Раз в несколько месяцев на банковскую карту поступали деньги — две, иногда три тысячи гривен.
Без сообщения.
Без звонка.
Маргарита Афанасьевна эти деньги даже не снимала.
Они просто лежали на счёте, как лежат в старом ящике вещи, которые и выбросить жалко, и использовать некуда.
Полгода назад Олеся перестала даже звонить.
На стене возле печки висел настенный календарь, и каждый прожитый день Маргарита Афанасьевна аккуратно перечёркивала косой линией.
Эта привычка появилась на второй год одиночества и почему-то осталась.
— Бабушка, а это кто? — однажды спросила Катюша, показывая пальцем на фотографию.
— Дочь моя. Олеся.
— А почему она не приезжает?
— Занята, — ответила Маргарита Афанасьевна. — В Киеве все заняты.
Нина Тимофеевна перехватила её возле колодца в начале апреля.
— Маргарита, ты документы-то хоть спрятала?
— Какие документы?
— На дом какие! — соседка поставила ведро и оглянулась по сторонам, хотя улица была совершенно пустая. — Вот так поселятся неизвестные, голову бабке заморочат, поведут к нотариусу, подсунут дарственную — и всё. Потом сама по миру пойдёшь. В Кобылянке такое было, я тебе точно говорю.
— Нотариус у нас в райцентре, на втором этаже над аптекой, — спокойно ответила Маргарита Афанасьевна. — Хочешь, съездим вместе? Я тебе покажу, как это делается. Заодно и тебе что-нибудь оформим.
Нина Тимофеевна схватила ведро и ушла, обиженно шлёпая калошами.
А через пять дней во двор въехал кроссовер.
Была суббота.
Марина развешивала бельё, зажав прищепки между зубами.
Женя сидел на крыше летней кухни и прибивал последний лист шифера.
Катюша копалась совочком возле клумбы и высаживала бархатцы, которые сама вырастила на подоконнике.
Олеся вышла из машины.
И даже не поздоровалась.
— Это ещё что такое? — спросила она, обводя двор взглядом. — Это кто вообще?
— Добрый день, — сказала Марина, вынув прищепки изо рта.
— Я не у вас спрашиваю. Мама! МАМА!
Маргарита Афанасьевна вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.
— Зачем так кричишь? Люди услышат.
— Да пусть слышат! — Олеся захлопнула дверцу машины. — Мне Нина Тимофеевна вчера позвонила! Сказала, что ты пустила в дом непонятно кого. Я всю ночь не спала, из Киева сюда летела…
— Четыре часа ехала, — поправила мать. — Летают самолётом.
— Мама, ты понимаешь вообще, что это могут быть мошенники? Они тебе голову задурят, дом перепишут, и останешься на улице! У меня есть знакомый юрист, я сейчас ему позвоню.
— Звони.
Олеся осеклась.
— Что?
— Звони, говорю. Пусть приезжает твой юрист. Заодно крышу посмотрит. Над сенями два года текло, пока Женя шифер не поменял. Может, твой юрист и в кровле разбирается.
Олеся резко повернулась к Марине.
— Сколько вы ей платите? Или это она вам платит?
— Нисколько, — спокойно ответила Марина. — Я предлагала. Она не берёт. Если хотите, могу написать расписку, что на дом не претендую.
— Конечно. Расписку она напишет.
— Никаких расписок в моём доме не будет, — сказала Маргарита Афанасьевна.
Из-за её юбки осторожно выглянула Катюша.