Колени грязные, в руке совочек.
Она крепко держалась за ткань бабушкиной юбки и настороженно смотрела на незнакомую женщину.
Олеся замолчала.
Только взгляд у неё стал беспокойным.
— И ребёнок ещё, — произнесла она уже тише.
— Сядь, — сказала Маргарита Афанасьевна. — Сядь на лавку, у тебя руки трясутся.
Олеся не села.
— Ну тогда стой и слушай. Когда ты здесь последний раз была?
— Мам, я…
— Я сама скажу. Четыре года назад. В мае. Привезла торт, посидела два часа и уехала, потому что с работы позвонили. Торт я потом Нине отдала. Мне одной его и за неделю не съесть.
— Я работаю! — повысила голос Олеся. — Я не бездельничаю, мама. У меня две работы!
— Знаю. Все работают. И телефон у всех в кармане лежит.
Во дворе стало необычно тихо.
Женя застыл на крыше с поднятым молотком.
— Полгода, Олеся. Полгода ты мне не звонила. Я уже даже считать перестала…
Маргарита Афанасьевна ненадолго замолчала.
— Нет. Вру. Не перестала.
— Мам…
— В феврале я возле колодца поскользнулась. Упала и сама встать не смогла. Лежала на льду и считала, когда меня найдут. Нина по вторникам за хлебом ходит. Значит, во вторник и заметит. А был четверг.
Олеся молчала.
— Женя выбежал из дома в одной футболке, без куртки. Поднял меня и занёс в дом на руках. Валентина Ильинична, наша фельдшер, приехала и сказала: хорошо, что я была не одна. А Марина потом три ночи возле моей кровати на табуретке сидела. Лекарства из райцентра за свои деньги привезла. Я потом неделю на неё ругалась.
— Почему ты мне не позвонила?! — почти закричала Олеся.
— А кому звонить? Гудкам?
Марина молча отошла к летней кухне, взяв Катюшу за руку.
Олеся этого даже не заметила.
— Ты мне не чужая, — продолжила Маргарита Афанасьевна уже спокойнее. — Ты моя дочь. И я тебя люблю, даже если ты в это уже не веришь. Только дочери у меня четыре года не было. А люди рядом были. Чужие люди. Они мне воду приносили, хлеб пекли, одеяло поправляли, очки купили, потому что я свои клейкой лентой держала.
Она подошла к дочери чуть ближе.
— Если я родной дочери не нужна, пусть хотя бы чужие помогут. В мои годы уже не выбирают, из чьих рук стакан воды принимать.
— Я же деньги тебе переводила! — голос Олеси сорвался. — Каждые два месяца!
— Переводила. Всё лежит на карте, до последней копейки. Можешь забрать и купить себе спокойствие.
Она вздохнула.
— Мне не деньги были нужны, Олеся. Мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь спросил, пообедала ли я сегодня.
Олеся молча вошла в дом.
То ли не хотела плакать при посторонних, то ли просто не знала, куда себя деть.
Остановилась посреди кухни.
И увидела стену возле печи.
Там висели рисунки Катюши.
Куры.
Кот Тишка с огромными кривыми усами.
Дом с жёлтым дымом из трубы.
А сбоку, на отдельном листе, была нарисована женщина.
Тёмное каре.
Серый пиджак.
Большие серьги.
Рисунок был сделан очень старательно — карандаш так сильно нажимали на бумагу, что местами остались вмятины.
Внизу неровными печатными буквами было написано:
«БАБУШКИНА ОЛЕСЯ».
— Это кто? — спросила она, хотя ответ уже знала.
Катюша выглянула из-за дверного косяка.
— Это вы, — тихо сказала девочка. — Бабушка фотографию показывала. Она говорила, что вы на праздники приедете. Я заранее нарисовала, чтобы рисунок уже висел, когда вы приедете.
Олеся очень долго стояла спиной к двери.
Потом присела на лавку.
И заплакала.
Совсем не красиво.
Как ребёнок.
Закрывая рот ладонью, чтобы девочка не услышала.
Маргарита Афанасьевна подошла и положила ладонь ей на голову.
Так же, как когда-то, когда Олеся в третьем классе получила двойку по математике и боялась возвращаться домой.
— Ну вот, — тихо сказала мать. — Так уже лучше.
Марина ничего не сказала.
Просто поставила чайник.
Олеся осталась ночевать.
Ей постелили в светлой комнате, на высокой кровати с огромной пуховой периной.
Полночи она не могла уснуть.
Потому что деревенская тишина совсем не похожа на городскую.
В городе тишина пустая.
А здесь она наполнена звуками.
То собака где-нибудь гавкнет.
То половица в сенях скрипнет.
То ветер пробежит по новому шиферу, который уложил чужой мальчишка.
Утром Олеся поднялась в шесть.
Потому что в деревне почему-то все просыпаются в шесть.
И совершенно не знала, чем заняться.
Женя молча протянул ей ведро.
— Курам насыпать. Если хотите.
И она пошла кормить кур в своих городских сапогах.
Пушинка первой подошла к ней, словно они были знакомы всю жизнь.
Олеся уехала после обеда.
Возле калитки остановилась.
Долго копалась в сумке, словно хотела что-то найти.
Но так ничего и не достала.
— На майские приеду, — сказала она. — С Софией.
— Приезжай, — ответила мать. — Только не на два часа.
Олеся кивнула.
— Не на два.
Рисунок она забрала с собой.
Положила его на переднюю панель под лобовое стекло, чтобы видеть всю дорогу.
Катюша бежала за машиной почти до самого поворота и махала обеими руками.