В субботу Семён встретил сына на автостанции. Захар первым выскочил из автобуса, бросил рюкзак прямо на асфальт и крепко обнял отца.
— Ну что, пап? Только скажи честно.
Семён на мгновение задумался.
— Легче мне, Захар. Сам не ожидал, но действительно стало легче.
Сын кивнул, словно именно такой ответ и надеялся услышать.
Все выходные они провели вместе в мастерской, заканчивая дубовый шкаф с резным изображением калины. Семён объяснял, как по годовым кольцам определить, в какую сторону со временем может повести доску, и каким образом подбирать древесину для дверок, чтобы природный рисунок волокон был направлен одинаково.
Захар внимательно слушал, записывал объяснения в телефон, фотографировал детали и постоянно задавал вопросы.
Вечером они сидели за чаем из пакетиков — заварочный чайник Семён оставил дома. И вдруг Захар заговорил:
— Пап, у нас преподаватель по деревянным конструкциям недавно показывал на лекции фотографии одной лестницы. Винтовая, дубовая, с резными перилами. Сказал, что мастеров, способных выполнить такую работу, сейчас почти не осталось.
— И что?
— А я узнал эту лестницу. Это ведь та самая, которую ты три года назад делал для усадьбы возле пруда. Я ещё помогал тебе шлифовать детали.
Семён поставил чашку на стол.
— И ты ему сказал?
— Конечно, сказал, что это работа моего отца. — Захар улыбнулся. — Он сначала даже не поверил. А потом попросил передать, что хочет пригласить тебя к нам в университет. Рассказать студентам о работе с деревом. Провести мастер-класс.
— Меня? — Семён невольно рассмеялся. — Захар, да какой из меня преподаватель? Я ведь перед аудиторией и двух слов связать не смогу.
— На юбилее же смог.
Семён умолк.
И неожиданно осознал, насколько глубоко засели в нём все эти двадцать лет постоянных насмешек.
«Только рубанком разговаривает».
«Девять классов образования».
«Жену выбрал не глядя».
Он слышал подобное настолько часто, что постепенно и сам начал воспринимать собственное мастерство как нечто незначительное.
Ну работа и работа. Ничего особенного.
— Только не отказывайся сразу, — попросил Захар. — Хотя бы подумай.
— Подумаю, — ответил Семён.
Хотя уже прекрасно понимал, что обязательно поедет.
Дом, который Валентина привыкла воспринимать как нечто само собой разумеющееся, внезапно начал требовать постоянного внимания и заботы.
Сначала стала заедать калитка. Потом потёк кран в ванной. В кладовке перекосилась дверца шкафа, и её приходилось подпирать ведром. А в ноябре, когда ударили первые морозы, на веранде треснуло оконное стекло.
Валентина вызвала сантехника из районного центра.
Мастер осмотрел неисправный кран, озвучил стоимость работы, и женщина всплеснула руками.
— Столько денег за какую-то прокладку?!
— За выезд, хозяйка, — пожал плечами мужчина. — Хотя у вас ведь Семён Петрович есть. Он бы за десять минут всё исправил. Причём наверняка лучше меня.
Валентина ничего не ответила.
Знакомым она ещё долго рассказывала, что Семён «совсем голову потерял» и «на старости лет вдруг свободы захотел».
Только окружающие теперь реагировали иначе.
Слушали, кивали, но больше не соглашались с каждым её словом.
Однажды в Доме культуры Валентина вместе с молодой библиотекаршей Иванной вырезала бумажные снежинки для новогоднего детского праздника.
По привычке она снова начала рассказывать, что её Семён «двух слов связать не умеет».
Иванна, обычно предпочитавшая помалкивать, неожиданно отложила ножницы.
— Валентина Николаевна, можно один вопрос? А вы хоть раз спрашивали Семёна Петровича, не обидно ли ему слышать такие шутки?
— Ты ещё меня жизни учить будешь?
— Нет, — спокойно ответила Иванна и снова взялась за ножницы. — Просто интересуюсь.
Валентина вышла из методического кабинета, громко хлопнув дверью.
Но вопрос остался с ней.
И теперь вспоминался всякий раз, когда она брала в руки микрофон.
В начале декабря Валентина снова появилась возле мастерской.
Семён заметил её через окно. Она стояла возле крайней яблони в сером пальто. Без привычного яркого шарфика. Без серёжек.
В руках держала пакет.
Он вышел на крыльцо.
— Привет, Валя.
— Привет. — Она протянула пакет. — Здесь пирожки с маком. Ты раньше их любил.
— И сейчас люблю.
Они устроились на скамейке под яблоней.
На голых ветках ещё висело несколько сморщенных плодов. По одному из них неторопливо прыгала маленькая синица.
— Я к Захару ездила, — сказала Валентина, глядя перед собой. — На два дня.
— Он мне ничего не рассказывал.
— Я попросила его не говорить. — Она немного помолчала. — Он показывал свои чертежи. Какую-то беседку проектирует, курсовую работу делает. Потом рассказал, как ты учил его дробям с помощью деревянных дощечек. Я даже не знала, что были такие дощечки.
Семён продолжал молчать.
— А потом он сказал, что гордится тобой. И спросил, почему я никогда тобой не гордилась. Представляешь? Просто спросил за чаем, в общежитии.