«Тебе ведь есть где жить», — сказал мне брат и закрыл калитку. Спустя тридцать лет он появился на моём пороге и попросил о том же самом.
Целых тридцать лет я мысленно представляла нашу встречу с братом и заранее придумывала слова, которые обязательно ему скажу, если он когда-нибудь объявится. Сначала эти слова были злыми и колкими, потом в них осталась только усталость, а со временем я вообще перестала сочинять будущий разговор. И когда брат действительно пришёл, все заготовленные фразы словно исчезли из памяти.
Стоял январь, мороз приближался к двадцати градусам. Я готовила голубцы на следующий день, а Николай сидел в комнате перед телевизором, смотрел новости и громко спорил с ведущим, будто тот мог услышать его замечания. Кухонные часы, как обычно, отставали ровно на пять минут. Я давно перестала их поправлять — привыкла жить немного впереди их стрелок.
Неожиданно зазвонил домофон. Я вытерла испачканные руки о фартук и подняла трубку.
— Кто там?
В ответ долго не раздавалось ни слова. Только ветер шумел у подъезда и с силой дёргал входную дверь.
— Валя… Это Пётр.
Я замерла с морковными крошками на пальцах и никак не могла заставить себя нажать кнопку. У меня был всего один брат, и я не слышала его голоса тридцать лет. За это время он стал ниже и глуше, будто покрылся слоем старой пыли. Но я узнала бы его среди тысячи других голосов.
В конце концов я всё-таки нажала кнопку. Даже не успела решить, хочу ли его видеть, — рука сработала быстрее мыслей.
Наша квартира находится на четвёртом этаже. Я распахнула входную дверь и прислушалась к шагам на лестнице. Пётр поднимался медленно, останавливаясь почти на каждой площадке. На третьем этаже он задержался, наверное, на целую минуту. Наконец внизу лестничного пролёта показалась знакомая фигура.
На нём была тёмная куртка с потёртыми рукавами, шапка, натянутая до самых бровей, а в руке он держал обычный пакет. Из пакета выглядывали батон и бутылка молока.
Пётр остановился перед дверью.
Переступить порог не решился.
— Добрый вечер, Валя.
— Добрый, — ответила я.
И замолчала.
Он неловко переложил пакет в другую руку. Пальцы у него покраснели от мороза, а перчаток не было.
— Я ненадолго. Мне бы… — брат отвёл взгляд в сторону соседской двери. — Можно у тебя одну ночь переночевать? Только одну. А завтра утром я что-нибудь придумаю.
Мама умерла в марте девяносто шестого года. Тихо, во сне, в нашем старом деревенском доме, где мы с Петром выросли. В том самом доме с двумя комнатами, большой печкой и лежанкой, с грушей под окном, которую отец посадил в год моего рождения.
Тогда Пётр жил вместе с мамой. Там же находились его жена Людмила и маленький Игорь. А мы с Николаем и двумя детьми ютились в заводском общежитии. На четверых нам выделили комнатушку площадью всего четырнадцать квадратных метров. Кухня была общей на целый этаж, поэтому очередь к плите занимали чуть ли не с шести утра. Дочка спала на раскладном кресле, а сын — на старом сундуке, который Николай обил поролоном.
Через месяц после маминых похорон я поехала в деревню.
Не требовать дом.
Не делить наследство.
Мне хотелось попросить брата лишь об одном: разрешить нашей семье временно поселиться в маминой половине дома, пока завод не предоставит квартиру. Хотя бы на год или два. Я обещала ухаживать за хозяйством, сажать огород, помогать Людмиле с ребёнком.
Пётр встретил меня возле калитки.
Но открывать её не стал.
Так мы и разговаривали через деревянный забор: я стояла снаружи, он — во дворе. Помню, что мои сапоги насквозь промокли, потому что под ногами была огромная лужа, а я даже не замечала воды.
— Валя, ты ведь замужем, — произнёс брат. — Тебе есть где жить. А у меня своя семья.
— А у меня, по-твоему, не семья? Петя, я ведь не прошу отдать мне весь дом. Мне нужен только угол, чтобы дети не теснились в общежитии.
— Дом мамин, но жил с ней я. Я за ней ухаживал. А ты приезжала только по праздникам.
В его словах была лишь половина правды. На самом деле я навещала маму каждое воскресенье. Добиралась двумя автобусами, таскала тяжёлые сумки, нередко приезжала с детьми на руках. Но тогда спорить с братом через закрытую калитку у меня просто не хватило сил.
Я расплакалась.
Так горько и беспомощно, как плачут люди, которым одновременно больно и стыдно за собственные слёзы.
Пётр немного постоял напротив меня, а затем равнодушно произнёс:
— Автобус в половине пятого. Смотри не опоздай.
После этого развернулся и ушёл в дом.
За окном слегка шевельнулась занавеска. Я знала, что оттуда наблюдает Людмила.
Но никто не вышел.
В автобусе я всю дорогу смотрела на спинку сиденья перед собой.
С того дня мы с братом перестали общаться.
Не поздравляли друг друга с Пасхой.
Не звонили на дни рождения.
Когда наша Оля собиралась замуж, я даже подписала для Петра открытку с приглашением. Но отправить так и не решилась.
Эта открытка до сих пор лежит в ящике серванта среди старых квитанций за электричество.