Через четыре года завод наконец выделил нам квартиру. Сначала однокомнатную, а позже мы обменяли её на нынешнюю. Я двадцать лет проработала инженером, Николай всю жизнь трудился у станка. Дети выросли, разъехались, обзавелись собственными семьями и теперь звонят каждое воскресенье.
В общем, жизнь у нас сложилась.
Только в ней оставалось одно место, куда я старалась никогда не заглядывать.
Когда автобус проезжал поворот на нашу родную деревню, я неизменно отворачивалась к противоположному окну.
— Что случилось? — спросила я брата.
В квартиру по-прежнему не приглашала.
Просто задала вопрос.
Пётр заговорил, не поднимая глаз. Он смотрел на коврик возле моей двери, на котором крупными буквами было написано «Добро пожаловать». Этот коврик когда-то подарила мне внучка, решив немного пошутить.
После смерти Людмилы брат остался жить в родительском доме один.
Два года назад он переписал недвижимость на сына Игоря. Хотел сделать всё правильно, чтобы потом сыну не пришлось возиться с наследственными документами.
Игорь давно жил в областном центре, имел собственную квартиру и навещал отца довольно редко.
А осенью неожиданно приехал с незнакомыми людьми.
Водил их по комнатам, показывал сад, хозяйственные постройки, даже старую грушу возле окна.
Пётр решил, что это какие-то знакомые сына.
Но оказалось, что приехали потенциальные покупатели.
Они искали дачу недалеко от города.
— Игорь сказал, что ему нужны деньги на квартиру побольше. Дети, мол, подрастают, места не хватает. А мне одному в деревне тяжело: печку топить, воду таскать. Предложил пожить у Ларисы.
Ларису, Петрову дочь, я последний раз видела совсем маленькой девочкой с большими бантами.
— А что Лариса?
— У неё двухкомнатная квартира и трое детей. Я две недели спал на кухне на раскладушке. А вчера случайно услышал, как они с мужем на балконе разговаривали. Говорили, что долго так продолжаться не может. Я ведь и сам понимаю, что не может.
Он замолчал.
Пакет в его руке негромко зашелестел.
— А дом? Уже продали?
— Продали. И грушу спилили. Новые хозяева сказали, что она слишком сильно затеняла участок.
Я смотрела на замёрзшего, постаревшего мужчину перед собой.
Но видела совсем другого Петра.
Того, который тридцать лет назад стоял за калиткой, засунув руки в карманы.
«Автобус в половине пятого. Не опоздай».
Все эти годы я носила его слова внутри себя, словно маленький острый камешек в обуви, который невозможно вытряхнуть.
И вот теперь брат стоял на моём пороге.
Просил тот самый угол, в котором когда-то отказал мне.
Я думала, что в такой момент почувствую удовлетворение.
Пусть небольшое.
Пусть горькое.
Но никакой радости не было.
Только бесконечная усталость.
— Петя, — тихо сказала я. — Не могу. Прости.
Он кивнул, словно заранее знал, каким будет ответ.
Повторять просьбу не стал.
Я взялась за дверную ручку.
Дверь уже почти закрылась, когда Пётр вдруг заговорил. Даже не обращаясь непосредственно ко мне, а будто произнося слова в узкую щель между дверью и косяком.
— Знаешь, что Игорь сказал, когда забирал у меня ключи? «Папа, у тебя ведь сестра есть. Тебе есть где жить».
Я застыла.
— Слово в слово, Валя. Представляешь? Я ведь тогда даже не запомнил, что именно тебе говорил. Думал, отказал и отказал, ничего особенного. А теперь собственный сын вернул мне мои же слова. Я стоял возле нашей старой калитки с этим пакетом и вдруг понял, что ты тогда чувствовала. За одну минуту понял. А целых тридцать лет не мог понять.
Он ненадолго умолк.
— Я ведь пришёл не только переночевать. Хотя ночевать мне действительно негде. Но даже если бы знал, что ты меня не впустишь, всё равно пришёл бы. Хотел посмотреть тебе в глаза и признаться, что тогда солгал.
Пётр тяжело вздохнул.
— Мама просила разделить дом между нами. Говорила: половину Вале, ведь у неё дети в одной маленькой комнате живут. Я всё слышал. Но сделал вид, будто ничего не знаю.
Я продолжала держаться за ручку.
Не могла ни захлопнуть дверь, ни открыть её шире.
И тут из комнаты появился Николай.
Оказывается, он слышал весь разговор. В нашем доме такие тонкие стены, что порой слышно даже, как у соседей падает ложка.
Муж посмотрел сначала на меня, потом на Петра, затем на его пакет.
— Валя, — совершенно спокойно произнёс он. — Закрывай дверь. Холодно ведь, сквозняк идёт.
Пётр устроился на табуретке возле батареи.
Куртку долго не снимал.
Словно до последнего не верил, что ему действительно разрешили остаться и через минуту не попросят уйти.
Николай поставил чайник.
А я смотрела на кухонный стол, на недокрученные голубцы, на клетчатую клеёнку и совершенно не понимала, куда деть руки.
— К сестре с пустыми руками не приходят, — неожиданно сказал Пётр, протягивая мне пакет. — Мама всегда так учила. Только у меня денег хватило лишь на батон и молоко.
Я принялась доставать покупки.
Батон.
Бутылка молока.
А под ними обнаружилось что-то мягкое, аккуратно завёрнутое в старую газету.