— Я пока ему не говорила. За ужином скажу.
За ужином и сказала. Вадим выслушал, даже не отрываясь от тарелки.
— Су-шефом? Так там же до ночи работать. И по выходным. А мы что, сами ужинать будем? — усмехнулся он и придвинул тарелку. — Ир, положи ещё картошки. Ну правда, зачем тебе эта гонка? Тебе разве здесь плохо?
Сказал без раздражения. Даже почти ласково, как говорят ребёнку, который вдруг решил достать звезду с неба. И от этого всё прозвучало ещё неприятнее.
— Да нет, — Ирина поднялась и положила ему картошки. — Всё нормально. Я просто рассказала.
Она осталась стоять у плиты спиной к столу и слишком старательно помешивала подливу, которая уже никому не была нужна.
В пятницу приехали Назар и Злата.
Злата оказалась тихой девушкой с веснушками и большими серыми глазами. Она принесла торт, который испекла сама, и смущалась его так, будто принесла что-то совсем неподходящее.
— Он немного осел, — оправдывалась она. — Я крем два раза переделывала.
— Нормальный торт, — буркнул Назар. — Злат, поставь уже, чего держишь его как хрустальную вазу.
Бабушка посмотрела на внука. Тот уже развалился на стуле почти точь-в-точь как его отец и потянулся к салатам.
— Мам, передай оливье. А почему горошка так мало? Я же говорил.
— Ой, забыла, сынок, сейчас…
Ирина уже начала подниматься.
Злата в это время разрезала свой торт и робко улыбалась сама себе, потому что никто его так и не похвалил. Валентина Степановна съела кусочек и нарочно сказала громко, на весь стол:
— Злата, деточка, крем у тебя как у настоящего кондитера. Я за тридцать лет школьных выпускных такого не пробовала.
Девушка сразу просияла. А Назар удивлённо посмотрел на бабушку, словно впервые понял, что торт вообще-то кто-то готовил.
Мелочи. Но Валентина Степановна хорошо знала, во что такие мелочи со временем превращаются. Сегодня — «передай оливье», завтра — «не держи как вазу», а через двадцать лет эта девушка с веснушками будет стоять у плиты с половником, и ей скажут:
— А мы что, сами ужинать будем?
В субботу она попыталась поговорить с сыном наедине. Вышла за ним в гараж, где он перебирал какие-то провода.
— Вадик, а почему ты так с Ириной тогда? Насчёт ресторана.
— Как — так? — он искренне не понял. — Мам, я ведь ничего плохого не сказал. Она сама знает, что там не сахар. Ей и здесь нормально.
— Она тебе сама сказала, что ей здесь нормально?
— Мам, — он вытер руки тряпкой и улыбнулся той самой улыбкой, которой в детстве выпрашивал вторую конфету. — Только не начинай. Мы двадцать шесть лет вместе. Я её знаю.
И тут же вышел, потому что зазвонил телефон.
Валентина Степановна осталась стоять среди старых шин и ящиков. Именно там она окончательно поняла: один на один он её не услышит. Наедине это будет просто разговор матери с сыном, а в таких разговорах сын всегда уверен в своей правоте, потому что мама всё равно простит.
Она уезжает в воскресенье. И если не скажет сейчас, потом может уже не сказать никогда.
В следующий раз приедет, возможно, только через год. А за год Ирина окончательно убедит себя, что ей и правда «нормально», а в «Панораме» давно найдут другого человека.
Прощальный обед Ирина начала готовить с самого утра. Голубцы — потому что свекровь их любила. Холодец, который ещё с вечера застывал на балконе. Яблочный пирог. Назар со Златой остались с пятницы на выходные, так что за столом собрались все.
Автобус отправлялся в половине шестого, а сумки уже стояли в коридоре.
Вадим попробовал голубец и поморщился. Не со зла, а просто по привычке.
— Ир, почему они такие кислые? Опять капусту не ту взяла?
— Да ту же самую… Может, томата многовато. Сейчас сметану принесу…
— Ирина, сиди, — сказала Валентина Степановна.
Сказала негромко, но невестка замерла, так и не успев встать.
Свекровь промокнула губы салфеткой, аккуратно сложила её вчетверо и положила рядом с тарелкой.
— Я сегодня уезжаю. Поэтому скажу сейчас, потому что по телефону такие вещи не говорят.
Вадим отложил вилку.
— Мам, ты чего?
— Помолчи минуту. Ты у меня хороший сын. Я это знаю, и все за этим столом знают. Не пьёшь, не гуляешь, деньги в дом приносишь, Назара вырастил. Мне за тебя никогда не было стыдно.
Она ненадолго замолчала.
— А на этой неделе стало.
За столом повисла такая тишина, что из кухни отчётливо слышался кран. Раз, два, три.
— Слышишь? — Валентина Степановна кивнула в сторону кухни. — Уже две недели капает. Ты, Вадик, не злой человек. Ты просто слишком расслабился. Как ремень после хорошего застолья. Привык, что хлеб каким-то образом оказывается на столе, рубашки сами становятся чистыми, а холодец сам застывает на балконе. Только ничего само не происходит. Ира вчера варила этот холодец почти до полуночи после того, как весь день простояла у чужой плиты. И ни один человек не спросил её, не устала ли она.
— Мам, ну я ведь…
— Когда ты в последний раз приносил ей цветы? Не восьмого марта. Не на день рождения. Просто потому что захотелось.