Вадим открыл рот, но ничего не сказал. Ирина смотрела в скатерть.
— Вот и я не помню. Зато ромашки помню. Как ты ко мне прибегал с ними, чтобы они до её возвращения не завяли. Куда делся тот парень?
Потом она повернулась к невестке, и голос у неё стал мягче.
— Её зовут работать в лучший ресторан города. Человек столько лет готовит так, что чужой шеф несколько недель специально ходил к ней обедать. А ты ей в ответ: «А мы что, сами ужинать будем?» Будете! Руки есть, сковородка есть. Я тебя ещё в десять лет научила яичницу жарить, не прикидывайся беспомощным.
Назар не удержался и фыркнул, но тут же замолчал, потому что бабушка перевела взгляд на него.
— А ты не смейся. Ты вчера при мне Злату дважды задел. И матери за горошек выговор сделал, хотя сам этот салат ни разу в жизни не резал. Думаешь, пустяк? Вот из таких пустяков всё и начинается. Твой отец когда-то тоже считал, что это ерунда.
Злата сидела, крепко сжав салфетку, и смотрела на Валентину Степановну так, будто та только что достала с верхней полки что-то очень важное, до чего сама девушка никак не могла дотянуться.
— Я вас не ругаю, — уже спокойнее сказала Валентина Степановна. — Вы у меня все хорошие. Просто вы слишком привыкли к тому, что с ней удобно и хорошо. И перестали замечать, сколько она делает. Но запомните, второй раз повторять не стану: такую невестку я в обиду не дам. Даже родному сыну.
Вадим сидел красный. Шея покрылась пятнами, как в детстве, когда его ловили с двойкой. Он явно хотел возразить, наверное, сказать что-нибудь вроде: «Мам, ты уже преувеличиваешь». Но посмотрел сначала на мать, потом на жену — и промолчал.
Ирина вдруг тихо рассмеялась сквозь слёзы и прикрыла рот ладонью.
— Мама, ну зачем вы так… При всех.
— А он тебе при всех говорит, — ответила свекровь. — Значит, и услышит при всех.
Посуду в тот день мыл Назар. Сам, без просьб и напоминаний. Злата вытирала тарелки, они о чём-то тихо переговаривались, и в какой-то момент он, кажется, обнял её за плечи.
Вадим куда-то исчез минут на двадцать. Вернулся с небольшим пакетиком прокладок из хозяйственного магазина через дорогу и молча полез под раковину. К пяти часам кран наконец перестал капать.
Ирина стояла в дверях кухни и слушала эту тишину почти как музыку.
— Ир, — донёсся голос Вадима из-под раковины, глухой, будто из колодца. — Позвони тому шефу. Завтра. Скажи, что согласна. Мы тут с ужинами как-нибудь сами справимся.
— Я уже позвонила, — ответила Ирина. — В четверг. После того разговора.
Вадим высунулся из-под раковины и долго смотрел на неё снизу вверх.
— И что?
— С первого числа выхожу.
Он кивнул. Потом ещё раз.
— Молодец, — сказал он. А следом совсем тихо добавил: — Прости.
На автостанцию поехали всей семьёй. Вадим нёс обе сумки: мамину и пустую сумку из-под гостинцев, в которую Ирина уже успела положить банку холодца и половину яблочного пирога.
Перед посадкой Ирина обняла свекровь так крепко, что у Валентины Степановны что-то хрустнуло в спине.
— Спасибо, мама.
— Да не за что, доченька. Ты мне не просто невестка. Ты мне как родная дочь. А за дочь я и собственному сыну скажу всё, что нужно.
Автобус тронулся. Валентина Степановна смотрела в окно на четверых людей, стоявших возле перрона, пока они не исчезли за поворотом.
Уже за городом в сумке звякнул телефон. Пришло сообщение от Ирины. На фотографии был кухонный стол, а на нём — розовые хризантемы в трёхлитровой банке, всё ещё в целлофане. Под фото подпись:
«Купил в киоске, пока мы возвращались с автостанции. Говорит, просто так».
Валентина Степановна долго смотрела на экран. Потом убрала телефон в сумку и отвернулась к окну, чтобы соседка рядом не заметила её лица.
Самый обычный букет из киоска. В целлофане, как всегда.
Только на этот раз — не к восьмому марта.