А теперь внезапно захотелось.
Марк почти ничего не ел.
Размешивал чай и положил третью ложку сахара.
Хотя всю жизнь пил без сахара.
Потом покашлял.
— Мам. Мы тут с Олей подумали…
«Мы подумали».
Очень опасное начало.
Если взрослый сын начинает разговор с «мы подумали» — лучше держаться за стул.
— …мы подумали, что ты совсем одна. Это ведь неправильно. Ты наша мама. Тебе семья нужна. Матвей к тебе тянется, сама видишь.
Матвей в этот момент ел третью котлету и вообще на меня не смотрел.
Но допустим.
Тянется.
— Марк, — спокойно сказала я. — К чему ты ведёшь?
— Мам, переезжай к нам. У нас три комнаты. Одну тебе выделим. Будешь рядом с внуком. Мы с Олей будем о тебе заботиться. А свою квартиру продашь. Или сдашь. И тебе хорошо, и нам спокойнее.
Я отпила чай.
Поставила чашку на блюдце тихо-тихо, чтобы не звякнула.
— А дача? — спросила я как бы между прочим.
Оля и Марк переглянулись.
Всего на мгновение.
Но я заметила.
— Какая дача, мам?
— Дедова. В Дударковке. Она же тоже моя.
— Мам, а ты её ещё не…
— Что «не»?
— Ну… не продала?
Я посмотрела на сына.
Долго.
Он начал краснеть.
Щёки стали почти цвета моей помады.
— Марк. А почему ты решил, что я собиралась её продавать?
— Ну… слышал просто…
— От кого?
— От… Раисы Ивановны. Она же Олина тётя. А она с вашей Ниной чай пьёт…
Вот и вся цепочка.
Нина.
Раиса.
Оля.
Марк.
6:47 утра.
— Марк, я задам тебе один вопрос. Только один. И хочу честный ответ. Я тебя сорок лет знаю, так что врать бессмысленно. Когда ты узнал про продажу дачи?
Тишина.
— Марк.
— Вчера вечером, мам.
— А до вчерашнего вечера почему восемь лет не звонил?
Стало настолько тихо, что было слышно, как Матвей хрустит огурцом.
Оля тут же вмешалась:
— Мама Аня, ну что вы такое говорите? Мы вас всегда любили…
— Оля, — повернулась я к ней. — У тебя на пальце мамино кольцо. С гранатом. То самое, которое ты якобы потеряла на море. Где нашлось?
Оля побледнела.
Быстро убрала руку под стол.
— Это другое. Просто похожее.
— Оля. Это кольцо из бабушкиного приданого. На камне сбоку трещинка. А внутри ободка царапина, похожая на птицу. Хочешь снять и вместе проверить?
Она молчала.
Марк сидел красный, глядя в стол.
— Мам. Прости.
— За кольцо или за восемь лет?
— За всё.
— — —
Я встала.
Подошла к окну.
Постояла немного.
Странное дело: я восемь лет представляла, что когда-нибудь скажу сыну всё.
Что буду кричать.
Что выгоню их.
Что перечислю каждую обиду.
Но внутри было спокойно.
Как бывает после сильного дождя.
Я вернулась к столу.
— Марк. Слушай внимательно. Дача уже продана. Деньги лежат в банке. На три года. Без права досрочного снятия. Не потому, что я что-то заподозрила. Просто такой вклад выгоднее.
Марк вдруг оживился:
— Мам, ну через три года тогда можно…
— Можно. Через три года я сниму деньги и поеду в санаторий в Трускавец. Потом — в Карпаты. Я там никогда не была, представляешь? Куплю пальто. Нормально сделаю зубы. А если что-то останется — останется мне.
— Мам, ну зачем ты так…
— А тебе, Марк, ничего.
Он поднял глаза.
— Не потому, что я злая. А потому, что восемь лет ты жил так, словно меня не существует. Поэтому можешь считать, что для моих денег тебя тоже не существует. По-моему, справедливо.
Оля тут же сказала:
— Но ведь Матвей…
— Матвею — да.
Они оба посмотрели на меня.
— Я давно открыла ему отдельный счёт. Каждый месяц перевожу туда небольшую сумму. К восемнадцати годам соберётся прилично. На образование. Но доступа у вас к этим деньгам нет. Всё оформлено так, как нужно.
Оля дёрнулась.
Марк положил руку ей на колено.
Молчи.
— И ещё кольцо, — сказала я. — Оля. Сними.
— Мама Аня…
— Сними. Оно принадлежало моей маме. Ты его не теряла. У меня есть фотографии, есть описание среди маминых документов, есть свидетели. Мне не хочется идти к юристу. Тебе, думаю, тоже.
Она сняла кольцо.
Положила на скатерть рядом с тарелкой пирога.
Я взяла его.
Холодное.
Мамино.
Надела на палец.
Подошло.
— — —
Через двадцать минут они уехали.
Без скандала.
Без крика.
Оля молчала.
Уже у двери Марк обернулся.
— Мам… а мы можем приезжать? Просто так. Без разговоров про деньги. С Матвеем.
Я посмотрела на него.
Сорокалетний мужчина.
Мой сын.
Тот самый мальчик, который в двенадцать лет остался без отца. Его отец ушёл в четверг вечером, собрал сумку, пока Марк был на тренировке.
Я растила его одна, пока в нашей жизни не появился Богдан.
Богдан официально его не усыновлял.
Но шесть лет возил его на тренировки и ни разу не сказал «твой сын».
Всегда говорил:
«Наш».
И вот теперь этот сорокалетний мужчина стоял в моих дверях и впервые за восемь лет действительно смотрел мне в глаза.
Виновато.
Но смотрел.
— Можете, Марк. Приезжайте. С Матвеем. А Оле пока лучше не надо. Пусть месяца три подумает. Потом посмотрим.