Он кивнул.
Ушёл.
Я закрыла дверь.
Села на пуфик в прихожей.
Посидела минут пять.
Потом пошла на кухню, вытерла помаду салфеткой, перемыла посуду и полила герань.
Все шесть горшков.
Жизнь продолжалась.
— — —
Прошло четыре месяца.
Марк теперь приезжает по субботам.
Один.
С Матвеем.
Мы жарим драники.
Матвей трёт картошку на крупной тёрке и каждый раз спрашивает:
— Можно ещё одну?
Он зовёт меня бабой Аней.
Один раз сказал просто:
— Бабушка.
И я потом полдня носила это слово внутри, как что-то горячее.
Марк починил кран на кухне и розетку в ванной.
Оказывается, руки у него всё ещё помнят.
Говорит, в следующий раз привезёт новый смеситель, потому что этот уже никуда не годится.
Оля пока не приезжала.
Один раз позвонила.
Извинилась за кольцо.
Я сказала:
— Всё, Оля. Закрыли тему. Живи.
Больше ничего.
Если когда-нибудь приедет — посадим за стол.
Не приедет — тоже переживу.
А в мае Юля с бывшей дачи прислала фотографию.
Пионы.
Розовые, огромные, тяжёлые.
В полном цвету.
Кто-то из детей уже подвязал их к колышкам.
Криво.
Но подвязал.
Я показала фото Матвею.
— А кто их посадил? — спросил он.
— Моя мама.
— А она где?
— Далеко. Но цветы остались.
Он немного подумал.
И сказал:
— Тогда нормально.
Фотографию я распечатала и повесила на холодильник.
Рядом — тот самый рисунок кота с длиннющими усами.
А помаду «Спелая вишня» теперь достаю каждое воскресенье.
Просто так.
Для себя.
Смотрю в зеркало и говорю:
— Ну что, Анюта…
И иду в хор.
— — —
Женщины, я хочу сказать только одну вещь.
Если взрослые дети вспоминают о вас только тогда, когда у вас появляется что-то ценное — деньги, квартира, участок, наследство — это не любовь.
Это интерес.
И нет никакого стыда в том, чтобы оставить собственные деньги себе.
На санаторий.
На зубы.
На новое пальто.
На путешествие.
На спокойную и достойную старость, которую вы сами себе заработали.
А те, кто действительно любит, приезжают и без денег.
Просто чтобы посидеть рядом.
Натереть картошку на драники.
И спросить:
— Бабушка, можно ещё одну?
Запомните это.