— А ты правда моя бабушка? Мама говорит, что у меня бабушки нет.
Матвею тогда было пять. Он сидел у меня на кухне на подушке, подложенной на табурет, и старательно наматывал макаронину на вилку — медленно, сосредоточенно, будто взрослый мужчина, занятый очень важным делом.
Я не ответила. Только подвинула к нему тарелку и сказала:
— Ешь, пока горячее.
А потом вышла в коридор и минуты две стояла лицом к вешалке.
В тот день его привезли ко мне «буквально на пять минут». Оля позвонила из машины быстрым деловым голосом: садик неожиданно закрылся, у них срочные дела, через час она точно вернётся.
Вернулась через пять часов.
За это время мы сварили макароны, прочитали две книжки, нарисовали кота с невероятно длинными усами и полили герань — все шесть горшков. Матвей поливал, а я придерживала лейку.
Это был четвёртый раз в жизни, когда я видела собственного внука.
— — —
А теперь расскажу про то воскресенье.
В 6:47 утра пискнул телефон. Я как раз обрывала засохшие листья с той самой герани.
«Мам, ты уже встала? Можно позвонить?»
Я долго смотрела на экран.
Примерно так смотрят на квитанцию, где сумма вдруг оказалась значительно больше ожидаемой.
Восемь лет мой сын не писал мне в такую рань.
Да он вообще почти не писал мне восемь лет — разве что одно и то же «С Новым годом» в общей рассылке, отправленное, судя по времени, в 23:57 тридцать первого декабря.
Одно сообщение в год.
Я их даже не удаляла. В телефоне так и лежали восемь одинаковых строчек подряд.
Я закончила возиться с цветами. Вымыла чашку. Включила радио — там играло что-то спокойное, утреннее.
И только потом ответила:
«Доброе утро. Звони».
Телефон зазвонил секунд через двадцать.
Не через минуту.
Через двадцать секунд.
— Мам! Привет! Ну как ты там, родная? Я постоянно о тебе думаю!
Восемь лет он обо мне думал.
Молча.
Наверное, боялся отвлечь.
— Доброе утро, Марк. Что случилось?
— Мам, ну почему сразу «случилось»? Соскучился просто. Слушай, а давай увидимся? Сегодня вечером? Я с Олей и Матвеем приеду. Ребёнок бабушку почти не знает, это же ненормально.
Ненормально.
Матвею шесть.
Я видела его четыре раза.
— Приезжайте, — спокойно сказала я. — К семи. Испеку пирог.
— Мам, ты лучшая! Целую!
И отключился.
Я ещё немного постояла у окна.
Внизу Люда открывала магазинчик на углу, с грохотом поднимая металлические жалюзи. Люда знает, что я покупаю половинку чёрного хлеба и сто граммов сыра.
Знает уже восемь лет.
Мы с ней здороваемся чаще, чем я разговариваю со своим сыном.
— — —
В десять я отправилась на рынок.
Купила молодой картошки, пучок укропа, редис, три килограмма вишни.
Продавщица посмотрела на ягоды и спросила:
— На пирог?
— На пирог.
— Тогда берите вот эти, покислее. Для выпечки самое то.
По дороге домой я думала о странной вещи: чужая женщина на рынке знает о моём пироге больше, чем собственная невестка.
Дома села вынимать косточки.
Миска, нож, старая газета под локтем — всё точно так, как когда-то делала мама.
И пока руки автоматически вынимали косточку за косточкой, память начала медленно отматывать годы назад.
Оля появилась в нашей жизни одиннадцать лет назад.
Девушка с планами.
Из тех, кто уже после второго свидания знает, какого цвета будет кухня, а после третьего — на кого именно должна быть оформлена квартира.
Я старалась.
Пекла то, что она любила.
На свадьбу отдала мамину гранатовую кольцо — ещё бабушкино приданое, ему больше ста лет. На камне была маленькая трещинка сбоку, я знала её наизусть.
Оля взяла кольцо и сказала:
— Спасибо, очень мило.
После этого я больше его не видела.
Через год Марк случайно обмолвился, что Оля потеряла кольцо на море.
Якобы соскользнуло с пальца прямо в воду.
Бывает.
Кольца теряются.
Совесть, видимо, тоже.
После свадьбы сын начал постепенно отдаляться.
Сначала стал реже звонить.
Потом праздники начали проходить без меня.
А затем Оля объявила, что хочет «защитить пространство молодой семьи».
Я запомнила эту фразу дословно.
Однажды я приехала к ним без предупреждения.
С пирогом, ещё тёплым, завёрнутым в полотенце.
Позвонила.
Услышала, как кто-то подошёл к двери.
И остановился.
Просто стоял с другой стороны.
Мы находились в нескольких сантиметрах друг от друга: я — с пирогом, она — со своими мыслями.
Дверь так и не открылась.
Я вернулась домой, села на кухне и вдруг совершенно ясно поняла: места для меня в их жизни больше нет.
И знаете, что я сделала?
Не плакала.
Не звонила выяснять отношения.
Не писала длинных сообщений о том, как растила сына одна и сколько для него сделала.
Просто отошла в сторону.
Тихо.
Без скандала и хлопанья дверями.
Как уходят из зрительного зала посреди неудачной постановки — стараясь никому не мешать.
Раз в год я переводила Матвею деньги на день рождения.
Марк ничего не отвечал.
Оля присылала короткое:
«Спасибо! ❤️»
И всё.