Ваза стояла в серванте тридцать пять лет. Чешское стекло, тяжёлое основание, тонкая золотая кайма по краю — свадебный подарок от тёти Вали. За все эти годы в неё ни разу не поставили ни одного цветка.
Я протирала с неё пыль каждую субботу. Сначала с каким-то наивным ожиданием: ну когда-нибудь ведь. На годовщину, на восьмое марта, просто без повода. Потом перестала надеяться и просто продолжала вытирать пыль.
Телефон звякнул в субботу вечером, когда я как раз домывала посуду.
— Мам, ты там как? Мы завтра приедем, но ты же понимаешь… — Камилла всегда начинала издалека, когда собиралась сказать что-то неудобное. — Мы с Игорем подумали. Тебе ведь ничего не нужно, правда? У тебя всё есть. Самый лучший подарок — это когда вся семья собирается за одним столом. Разве нет?
Я вытерла руки полотенцем.
— Конечно, доченька. Приезжайте часам к двум.
— Ой, я знала, что ты поймёшь! Ты у меня самая лучшая.
Я положила телефон на подоконник, заварила чай с бергамотом и села на диван в тёмной кухне. Маме ничего не нужно. Они усвоили это давно. Если честно, я сама их к этому и приучила.
Мне исполнялось пятьдесят пять. Подруга Люда смеялась в трубку: красивая цифра, две пятёрки, будто в школьном дневнике, — это тебе за то, как ты всю жизнь пахала.
Только гордиться, если вдуматься, особенно нечем. Я просто никогда не умела ценить саму себя. И позволяла близким относиться ко мне точно так же.
Я родом из деревни. Мама держала корову, высаживала под забором бархатцы и постоянно повторяла: «Женщина должна быть тихой». После свадьбы Николай привёз меня в город, в двухкомнатную квартиру, где настоящей хозяйкой была его мать.
— Хочешь жить спокойно — не путайся у меня под ногами, — сказала Нина Петровна в первый же вечер.
Не зло. Совершенно буднично, словно объясняла, на какой остановке выходить из маршрутки.
Я научилась выстраивать день так, чтобы к её возвращению со смены всё уже было сделано: борщ сварен, пол вымыт, детские вещи сложены. Лишь бы лишний раз не встретиться в коридоре. Разве это можно назвать жизнью?
Даже с детьми почти ничего не решала я. Когда отлучать Андрюшу от груди, в какую школу отдавать Камиллу, можно ли ей ехать на экскурсию — всё определяла свекровь. Николай либо молчал, либо становился на сторону матери. Молчание тоже бывает ответом, просто очень удобным.
Цветов он мне не подарил ни разу. За тридцать пять лет — ни одной веточки.
— Это же деньги на ветер, — говорил он. — Три дня постоят и отправятся в мусор. Купи лучше что-нибудь полезное для дома.
И я покупала. Полезное для дома.
По-настоящему жить я начала только после сорока. Люда из третьего подъезда уехала в Италию, присылала оттуда длинные сообщения, и однажды вечером я вдруг поняла, что больше не могу считать мелочь до пятнадцатого числа каждого месяца.
Я выбрала Германию — в школе изучала немецкий, а учительница Лидия Ивановна так гоняла нас по падежам и окончаниям, что многое осталось в голове на всю жизнь.
Меня взяли ухаживать за госпожой Эльзой. Восемьдесят два года, Нюрнберг, квартира с высокими окнами и постоянным запахом кофе, который она сама варила, пока ещё могла держать турку.
Эльза была суховатой, прямолинейной и всегда говорила то, что думает.
— Ирина, вы вспоминаете о деньгах только тогда, когда собираетесь отдать их кому-нибудь, — заметила она однажды. — Сыну. Дочери. Мужу. А себе?
— Мне много не надо, госпожа Эльза.
— Неправда, — спокойно ответила она. — Просто такая позиция удобна всем вокруг, кроме вас.
Именно она отправила меня в автошколу. Мне было сорок семь, и я боялась даже просто сидеть за рулём на пустой площадке.
— У вас руки водителя, я вижу, — сказала Эльза. — Идите учиться.
— Да куда мне? Зачем?
— Туда, куда вам самой захочется. В этом ведь и смысл.
Пятнадцать лет я тянула на себе всё. Андрею — свадьбу и однокомнатную квартиру, потом ремонт в этой же квартире. Камилле — учёбу, свадьбу, кухню, коляску, стиральную машину. Лекарства для матери Николая до самого последнего дня. Зубы, очки, зимние шины, новая плита, когда старая начала дымить.
Домой я приезжала раз в год, всего на две недели. И каждый раз внуки уже были другими. Артём на моих глазах будто перескочил из мальчишки с разбитой коленкой в подростка, который здоровается, не отрывая взгляда от экрана. Злату я чаще видела по видеосвязи, чем вживую.
За две недели дома успевала всё: вымыть окна, разобрать шкафы, набить морозилку готовой едой. И каждый раз ловила себя на странном ощущении, будто я не хозяйка, а гостья, которая старается отработать ночлег.
Эльзы не стало два года назад. Я держала её за руку до самого конца, а потом вышла на улицу и впервые за много лет задала себе вопрос: а что дальше? Кому я теперь должна?
И внезапно оказалось, что впервые в жизни — никому.
На юбилей я вернулась домой. Насовсем.