— Ты снова к моей куче с вёдрами наведывалась? — Я не задавала вопрос, а лишь озвучивала то, в чём была абсолютно уверена.
Лариса, жившая за соседним забором, даже не смутилась и глазом не моргнула. Она стояла посреди своего огорода, опершись на тяпку, и глядела на меня с таким видом, будто её только что совершенно незаслуженно обвинили во всех смертных грехах.
— Галя, ну вот опять ты начинаешь! У тебя там этого добра целая гора навалена! Неужели для соседки жалко, для подруги, с которой с детства знакома?
— Это не просто «добро», Лара. Я за эту машину пять тысяч отдала, ещё и доставку оплатила. — Я показала рукой на заметно уменьшившуюся кучу во дворе. — И вообще-то это моя собственность.
— Ой, да подавись ты своим навозом! — Лариса раздражённо махнула рукой и театрально возвела глаза к небу. — Можно подумать, я полмашины утащила! Взяла всего несколько вёдер огурцы подкормить. У меня пенсия небольшая, я не могу позволить себе целыми машинами удобрения покупать, как некоторые.
Она прекрасно знала мои слабые места и умела давить на жалость так, что сама мгновенно превращалась в несчастную жертву обстоятельств. У Ларисы вообще всегда находился кто-нибудь виноватый: власти, дождь, жара, магнитные бури и, разумеется, я — особенно потому, что мои помидоры почему-то начинали краснеть раньше её.
Я вернулась домой, ощущая, как раздражение застряло в горле тяжёлым липким комком. И дело было совсем не в нескольких вёдрах и даже не в потраченных деньгах. Меня выводили из себя её наглость и полное отсутствие понимания чужих границ.
Практически каждую ночь, примерно часа в два, до меня доносился знакомый раздражающий звук: тихое шуршание возле кучи. Причём Лариса вовсе не ограничивалась своим «ведёрком». Она набивала навозом прочные полиэтиленовые мешки и, судя по всему, создавала у себя настоящий стратегический запас.
Мой муж Толя сидел на кухне и с невозмутимым видом жевал бутерброд с сыром.
— Опять таскала? — поинтересовался он, даже не оторвавшись от кроссворда.
— Конечно. И ещё умудрилась сделать виноватой меня. Заявила, что я жадничаю.
— Так поставь капкан — и вопрос закрыт.
— Отличная идея. А потом меня будут по всем инстанциям таскать за причинение вреда соседке. Нет уж, здесь нужен умный подход, а не грубая сила.
Я подошла к окну и посмотрела в сторону её теплицы — главной Ларискиной гордости и местной достопримечательности. Всем вокруг она рассказывала про какой-то «уникальный сорт» и свою невероятно «лёгкую руку». Хотя, если говорить откровенно, рука у неё была скорее не лёгкая, а слишком уж хваткая.
В тот вечер сон долго не шёл. Я лежала в кровати и прислушивалась к ночным звукам. Где-то в конце улицы лаяла собака, в траве надрывались сверчки, а потом снова послышалось знакомое:
Шурх-шурх.
Лопата с характерным хрустом входила в слежавшуюся массу, а внутри меня всё кипело от обиды. Я за этим перегноем следила, укрывала его плёнкой, берегла, а соседка просто приходила среди ночи и забирала столько, сколько ей хотелось, словно всё принадлежало ей.
Утром я вышла на крыльцо и увидела, что Лариса уже хозяйничает возле своих грядок.
— Доброе утро, Галочка! — сладким голосом пропела она. — Смотрю, кабачки у тебя желтеть начали. Не заболели случайно?
От самодовольства она буквально светилась. А судя по свежим следам возле моей кучи, этой ночью у неё была особенно удачная добыча — мешка три, никак не меньше.
— И тебе не хворать, Лариса. Кабачки переживут, не надейся.
Я направилась к сараю, и тут мой взгляд случайно остановился на полке с садовыми принадлежностями. Там лежали семена, разные удобрения и большая жёлтая упаковка сухих быстродействующих дрожжей, которые я покупала для садовых подкормок.
В голове внезапно появилась одна мысль.
Я прекрасно знала, как именно Лариса уносит добычу. Она набивает плотные чёрные мешки для строительного мусора, крепко их завязывает, а потом складывает в тёплом парнике, чтобы содержимое там продолжало преть.
В парнике сейчас стояли жара и влажность.
План казался мне весьма занятным, хотя устраивать опасные эксперименты с герметично закрытыми мешками я всё же не собиралась.
Поэтому вместо рискованной затеи я решила действовать куда проще.
Вечером я перенесла основную часть перегноя под навес, а возле привычного места оставила несколько старых мешков с обычной землёй и опилками. Сверху всё выглядело почти так же, как прежде.
А рядом установила небольшую камеру, направив её прямо на дыру в сетке, через которую Лариса привыкла проникать на мой участок.
— Ты чего такая довольная? — спросил Толя, когда мы укладывались спать.
— Предчувствие хорошее, — ответила я и натянула одеяло повыше.
Ночью привычное шуршание действительно повторилось.
Шурх-шурх.
Потом послышался скрип сетки, тяжёлое дыхание и тихое недовольное ворчание.
Я не вставала.
Утром первым делом открыла запись.
На экране прекрасно было видно, как около двух часов ночи Лариса протискивается через отверстие в заборе, подходит к моей куче, набивает два мешка, а затем, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, тащит их к себе.
Я пересмотрела запись дважды.
Толя заглянул через плечо.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь даже капкан не понадобился.
Через полчаса я вышла на улицу.
Лариса уже находилась возле своей теплицы и с недовольным видом рассматривала содержимое ночной добычи.
— Что это за ерунда?! — закричала она, заметив меня. — Тут одни опилки!
Я медленно подошла к забору.
— А откуда у тебя мои опилки, Лариса?
Она мгновенно замолчала.
— Какие ещё твои?
— Те самые, которые ночью лежали на моём участке.
— Да я…
— Подожди, не торопись. У меня теперь камера стоит.
Лицо соседки изменилось буквально за секунду.
Сначала исчезло возмущение.
Потом пропала уверенность.
А следом куда-то испарилась и привычная оскорблённая невинность.
— Ты меня снимала?! — возмутилась она.
— Я снимала свой участок, — спокойно ответила я. — А вот почему в кадре оказалась ты с моими мешками в руках — это уже другой вопрос.
Толя вышел на крыльцо с чашкой чая и, оценив ситуацию, предусмотрительно ничего не сказал.
Лариса некоторое время молчала.
— Подумаешь, несколько вёдер…
— Несколько вёдер каждую ночь, Лара. И теперь у меня есть запись. Поэтому договоримся просто: больше ты на мой участок не заходишь и ничего отсюда не берёшь.
— А то что?
— А то запись посмотрю не только я.
Она внимательно посмотрела на меня и, видимо, впервые поняла, что привычная схема больше не работает.
— Жадная ты, Галя, — наконец буркнула она.
— Возможно. Зато теперь каждый будет пользоваться своим.
Лариса схватила мешки с опилками и потащила их прочь.
Весь следующий день она демонстративно со мной не разговаривала. Даже вечером не вышла на привычное чаепитие возле крыльца.
А через несколько дней я снова заказала машину перегноя.
Его выгрузили на прежнем месте, но теперь рядом висела камера, а отверстие в сетке Толя аккуратно заделал.
Первую ночь я по привычке проснулась около двух часов.
И услышала необычный звук.
Тишину.
Никто не пробирался вдоль забора, не шуршал пакетами и не втыкал лопату в мою кучу.
Я вышла в сад.
Луна освещала совершенно нетронутый перегной.
Утром Лариса прошла мимо нашего забора, нарочито отвернув голову в противоположную сторону. Теперь удобрения она покупала сама — в магазине, в ярких аккуратных пакетах и, что особенно приятно, за собственные деньги.
— Здорова, соседка! — окликнула я её. — Как огурцы с перцами поживают?
Она остановилась и бросила на меня тяжёлый взгляд.
Раскаяния там по-прежнему не наблюдалось, зато уважение к камере появилось совершенно очевидное.
— Растут, — коротко ответила она. — Сама справляюсь.
— Вот и замечательно.
Она фыркнула и ускорила шаг.
А я вернулась домой и заварила себе крепкого чёрного чая.
Никакого особенного злорадства я не испытывала. Просто всё наконец встало на свои места.
Моё оставалось моим, а чужие руки больше к нему не тянулись.
Оказалось, что личные границы иногда обозначаются вовсе не огромным забором и не громкими скандалами. Порой достаточно спокойно показать человеку, что его действия больше не останутся незамеченными.
А пачку сухих дрожжей я так и оставила лежать на верхней полке.
Пусть лучше пригодятся для теста.