Я и была хорошей. Двадцать пять лет. Готовила, стирала, убирала, воспитывала, терпела, молчала, не жаловалась. И вот теперь сижу на чужой веранде, в пятьдесят три года, и реву. Потому что всю жизнь старалась быть хорошей для всех — кроме себя. А про себя просто забыла…
Тамара Васильевна слушала. Не перебивала ни разу.
Когда я наконец замолчала — выговорившаяся, опустошённая, будто меня выжали досуха, — она ещё какое-то время молчала. Потом спросила:
— Ирочка, когда ты в последний раз делала что-нибудь бесполезное?
— Что?
— Бесполезное. Ненужное. Не для кого-то. Не потому что надо. А просто потому что захотелось. Когда?
Я задумалась. Долго.
— Не помню.
— Вот в этом всё и дело.
Она отпила чай, поставила стакан на блюдце.
— Я тебе кое-что расскажу. Мне было пятьдесят восемь, когда до меня дошло примерно то же, что до тебя сейчас. Только мне повезло меньше — поняла я поздновато. Коля, мой муж, уже болел. Рак. Два года мы жили от одного обследования до другого. И однажды вечером, когда он уже почти не вставал, он сказал мне одну вещь.
Она замолчала и посмотрела на вьюнок у перил.
— Он сказал: «Тома, я всю жизнь тебя любил. А ты себя — ни одного дня. Ты всё для меня, для детей, для дома. А для себя — ничего. И мне от этого было больно. Потому что я хотел видеть тебя счастливой. А ты была хорошей. Это не одно и то же».
Она повторила медленно:
— Хорошая и счастливая — это разные вещи.
И посмотрела прямо на меня.
— Тогда я не поняла. Подумала — болезнь, лекарства, бредит. А потом он умер. Я осталась одна. И времени вдруг стало много. Очень много. Целая жизнь пустого времени. Сначала я выла. Примерно полгода. Так же, как ты сейчас. А потом…
— А потом?
— А потом посадила розы.
— Розы?
— Розы. Вон те, видишь? — Она кивнула в сторону сада. Там рос огромный куст — пышный, роскошный, невероятно красивый. Тёмно-красные бутоны, почти чёрные. Я видела его каждое лето через сетку, но ни разу не спросила о нём.
— Коля розы не любил. Говорил: баловство одно, шипы да возня, лучше картошку посади. И я сажала картошку. Тридцать лет сажала картошку, потому что «надо», «полезно» и «семью кормить». А розы хотела — но не сажала. Потому что бесполезно. Потому что не для семьи. Потому что «для себя» — это вроде как стыдно. Мама меня так учила. И тебя, похоже, тоже.
Я кивнула. Да. Именно так мама и учила. Почти теми же словами. «Для себя» — значит эгоизм. «Хочу» — каприз. «Нравится» — потом, когда всё переделаешь.
А всё переделать невозможно. Никогда.
— Я посадила розы через полгода после Колиной смерти, — продолжила Тамара Васильевна. — Поехала на рынок и купила три саженца. Дорогие, между прочим. Дети сказали: «Мам, зачем тебе это, лучше мы картошки привезём». А я ответила: «Не надо мне картошки. Я хочу розы».
Она улыбнулась.
— Знаешь, что я тогда почувствовала, когда посадила их? Что я существую. Что у меня есть желание. Что я могу захотеть — и сделать. Не как мать, не как жена, не как бабушка. А как Тамара, которая любит розы. Это было странно. В шестьдесят лет вдруг узнать, что ты любишь розы.
Мы молчали. Вечер. Комары. Мята пахнет в стакане.
— Ирочка, — сказала она тихо. — Мне мама говорила то же самое, что тебе твоя. Живи ради семьи. Терпи. Не жалуйся. Будь хорошей. И я была хорошей. Тридцать лет. А потом муж ушёл, и я осталась — правильная, удобная, с картошкой и без единого розового куста. И поняла, что себя не знаю. Совсем. В шестьдесят лет — будто смотришь в зеркало на чужую женщину.
Она наклонилась ближе ко мне.
— Тебе пятьдесят три. Не шестьдесят. Не семьдесят. У тебя ещё есть время. Но с каждым годом его будет меньше. И если ты сейчас не начнёшь спрашивать себя: чего я хочу? что люблю? что мне нравится? — то когда начнёшь?
— Но у меня муж. Семья. Дом. Я же не могу просто…
— Можешь. Я не говорю тебе бросать мужа. Не говорю забыть детей. Я говорю: сделай то, чего тебе самой хочется.
— В каком смысле?
— В прямом. Сделай что-нибудь бесполезное. Для себя. Не для Олега, не для детей, не для дома. Для себя. Одну вещь. Маленькую. Может, даже глупую.
Я посмотрела на неё.
— Я не знаю, что люблю, — сказала я, и голос предательски дрогнул. — Мне пятьдесят три, а я не знаю, что люблю. Это вообще нормально?
— Нет, не нормально. Но исправимо. Начни пробовать. Что угодно. Что первое придёт в голову — то и делай.
— А если это будет глупость?
— Тем лучше. Глупости очень важны. Мы всю жизнь делали только разумное и нужное. Теперь пора немного поглупеть.
От неё я ушла в десятом часу. Олег уже вернулся и сидел на кухне, ел холодный борщ.
— Ты где была?
— У соседки. Чай пили.
— У какой соседки?
— У Тамары Васильевны.
— У бабки? Делать нечего?
Делать нечего. Вот именно, Олег. Делать нечего. Я двадцать пять лет делала только то, что вроде как «дело»: варила, мыла, стирала, убирала, подвязывала, закатывала. А для себя — и правда нечего. Совсем нечего.