Я легла спать и не уснула до трёх ночи. Думала. Что я люблю? Что я люблю? Такой простой вопрос — а внутри пустота. Будто открываешь шкаф, а там ничего. Ни одной вещи. Всё раздала, забыла, потеряла по дороге.
Утром я встала и поехала в город. В книжный магазин. Купила акварельные краски, кисточки и бумагу. Не знаю почему. В школе я любила рисовать, но потом бросила: «несерьёзно», «время тратишь», «лучше делом займись». Сорок лет не рисовала.
Привезла всё на дачу. Разложила на веранде. Олег заметил.
— Это что такое?
— Краски.
— Зачем?
— Рисовать.
— Что рисовать?
— Не знаю. Что-нибудь.
Он посмотрел на меня так, будто я заболела. Пожал плечами и пошёл чинить забор — ту самую провисшую рабицу.
Я нарисовала помидор.
Страшненький, кривой, похожий скорее на красное облако с хвостиком. Бумага сразу размокла, краска расплылась, кисточка была дешёвая, из неё лезла щетина. Полная ерунда. Совершенно бесполезная, бессмысленная, никому не нужная ерунда.
Я сидела и смотрела на этот помидор. И улыбалась. Впервые за очень долгое время — просто так. Без причины. Без обязанности. Не потому что пришли гости и надо улыбаться. Не потому что дети смотрят. А просто потому, что я нарисовала кривой помидор, и мне от этого стало хорошо.
Тамара Васильевна заметила меня через рабицу. Крикнула:
— Что рисуешь?
— Помидор!
— Красивый?
— Ужасный!
— Значит, отличный! — И рассмеялась.
Прошло три месяца. Теперь я рисую каждый день. Уже не только помидоры — деревья, небо, дом, соседского кота, закаты. Рисую плохо. Криво, косо, с пятнами и потёками. Бумага самая простая. Краски почти детские. Мне всё равно.
Я обнаружила и кое-что ещё. Я люблю ходить босиком по траве. Тридцать лет на даче — и ни разу не ходила босиком, потому что «простудишься», «наступишь на стекло», «там гвоздь может быть». А теперь хожу. Каждое утро. По росе. Мокрая трава между пальцами, прохладная земля под ступнями. Глупость? Конечно. Бесполезность? Полная.
Счастье? Да. Маленькое, тихое, босоногое.
Я купила себе мороженое. Не детям, не мужу, не «к чаю всем», а себе. Обычный пломбир в стаканчике. Съела на лавочке возле магазина, как девчонка. Было вкусно. На несколько минут мне будто снова стало пятнадцать.
Я съездила на озеро. Одна. Без Олега, без детей, без повода и цели. Просто села и поехала. Два часа сидела на берегу, смотрела на воду и ни о чём не думала. Впервые за двадцать пять лет — ни о чём. Не о борще, не о стирке, не о детях, не об Олеге. Только вода, небо и тишина.
Олег заметил перемены не сразу. Где-то через месяц.
— Ты какая-то другая стала, — сказал он однажды вечером.
— Какая?
Он задумался. Долго, как обычно: тяжело, медленно, с большими паузами.
— Не знаю. Просто другая. Ты вчера на кухне пела.
— И что?
— Ты не поёшь. Вообще. С тех пор как Настька родилась, я ни разу не слышал, чтобы ты пела.
Он был прав. Я не пела двадцать пять лет. А тут вдруг запела и даже сама этого не заметила. Мыла посуду и напевала что-то из детства — мамину колыбельную, без слов, одну мелодию.
— Мне нравится, — сказал Олег. И ушёл что-то чинить в сарае.
«Мне нравится». За двадцать пять лет — лучший комплимент. Не «ты красивая», не «я тебя люблю», а просто «мне нравится». И мне этого хватило. Потому что я пела не для него. Я пела для себя. А если ему нравится — хорошо. Если бы не нравилось — я всё равно продолжила бы петь.