«Папа сказал, у вас есть доступ к моему университетскому кабинету. Там нужно доплатить».
Доступ действительно был.
Юля сама прислала мне логин и пароль, когда в первый раз понадобилось внести оплату. Ей просто не хотелось тратить время на такие мелочи.
По выходным она приезжала домой, и квартира превращалась в гостиницу, которой постоялица всё равно оставалась недовольна.
Мокрые полотенца валялись на полу в ванной.
Чашки с недопитым какао оказывались под кроватью.
Однажды Юля открыла холодильник, постояла возле него и крикнула в комнату:
— Пап, а что, у нас нормальной еды вообще нет?
Я стояла возле плиты всего в двух шагах от неё.
— Можешь спросить и у меня, Юля.
Она обернулась так, будто только сейчас заметила моё присутствие.
— Я с папой разговариваю.
Позже Евгений обнял меня за плечи.
— Не обращай внимания. Она ничего плохого не хотела сказать.
Эту фразу я слышала чаще, чем пожелание спокойной ночи.
Ганна подняла бокал.
— За тебя, Риточка. Я каждый раз удивляюсь, как у тебя здесь уютно. Ты из этой квартиры настоящую конфетку сделала.
Юля громко фыркнула, чтобы все услышали.
Назар повернулся к ней:
— Тебе что-то не нравится?
— Да нет, всё нормально, — протянула она. — Просто забавно, как вы все её хвалите. Ей же самой это нравится. Готовить, стирать, считать чужие деньги. У неё такая работа.
Я медленно положила вилку на тарелку.
— Работа?
— А что? — Юля усмехнулась. — Папа, по сути, нанял себе прислугу. Только платить ей почему-то забыл.
За столом стало совершенно тихо.
Из кухни доносился только звук капающего крана.
Ганна застыла с бокалом в руке. Валерий отвернулся от телевизора.
Евгений продолжал резать мясо, будто ничего не произошло.
Я посмотрела Юле прямо в глаза.
— Юля, больше никогда не разговаривай со мной в таком тоне.
Она закатила глаза.
— Ой, только не начинайте. Вот об этом я и говорю. Вы всё время пытаетесь меня воспитывать, будто вы меня родили.
— Мне не нужно быть твоей матерью, чтобы ожидать от тебя элементарного уважения. Особенно за моим столом.
И тогда Евгений наконец поднял голову.
Я была уверена, что сейчас он скажет дочери, что она перешла границу. Хотя бы попросит её извиниться.
Но он раздражённо положил нож.
— Рита, она не твой ребёнок. Перестань её воспитывать.
Назар резко поднялся. Стул с грохотом ударился о сервант.
— Она только что назвала маму прислугой. На мамином дне рождения!
— Это была шутка, — отмахнулся Евгений. — У вас что, совсем нет чувства юмора?
Я сидела и смотрела на свои руки.
На безымянном пальце осталось немного муки с утренней готовки. Я не заметила её, когда мыла руки.
И вдруг поняла простую вещь.
Юля ничего не придумала.
Она всего лишь вслух произнесла правило, которое давно установил её отец.
Мои деньги считались общими. Моя работа воспринималась как само собой разумеющееся. А право на уважение считалось лишним требованием.
Платить за её жизнь я могла.
Но попросить не унижать меня — уже нет.
Я улыбнулась.
— Хорошо.
Евгений облегчённо выдохнул и снова взял нож. Он решил, что конфликт исчерпан.
Торт я вынесла сама.
Порезала его, разложила по тарелкам.
Пачка свечей так и осталась лежать в кухонном ящике под полотенцами.
Никто не спросил, где они.
Когда гости начали расходиться, Назар долго не мог попасть рукой в рукав куртки.
Потом он обнял меня — крепче, чем обычно, — и тихо сказал, чтобы слышала только я:
— Мам, ты не обязана это терпеть.
— Я знаю, сынок.
Подарок от него я открыла уже глубокой ночью.
В пакете лежала небольшая ореховая шкатулка. Гладкая, тёплая, похожая на камень, отполированный речной водой.
На крышке сын выжег:
«Маме. Для самого важного».
Я долго держала шкатулку на коленях.
Евгений уснул почти сразу.
Он всегда засыпал быстро. Когда-то я шутила, что так спят люди с чистой совестью.
В ту ночь я лежала рядом и слушала, как мокрый снег шуршит по подоконнику.
«Она не твой ребёнок».
Примерно в четыре утра обида перестала жечь и превратилась в один простой вопрос.
Если Юля не моя дочь, почему я оплачиваю всю её жизнь?
Я вышла на кухню, включила только лампу над плитой, сварила кофе в турке и достала из шкафа старую тетрадь в клетку.
Двадцать лет на работе я считала чужие деньги.
А свои, как оказалось, не считала вообще.
Аренда — девять тысяч гривен.
Телефон и интернет — четыреста пятьдесят.
Спортзал — девятьсот.
Карманные расходы — от трёх до четырёх тысяч в месяц.
Контракт — сорок две тысячи в год, двумя платежами.
Плюс многочисленные переводы Евгению «на срочные нужды».
Список не поместился на одной странице.
Я не собиралась выгонять Юлю на улицу.
Не собиралась лишать её возможности учиться.
Я просто решила перестать быть банкоматом, который включается после одного отцовского «разберёмся».
Я открыла банковское приложение и нашла регулярные платежи.
«Отменить».
Сначала исчезла оплата спортзала.