— Не плачь, доченька. У тебя там свои дети, свои заботы. Всё хорошо.
Марк так сильно сжал телефон, что побелели пальцы.
Ему хотелось высказать матери всё.
Про детство.
Про ожидание звонков.
Про дедушку, который всю жизнь ждал у калитки.
Но он посмотрел на Остапа Сергеевича.
И промолчал.
Той ночью Марк не спал.
Он сидел возле дедушкиной кровати и прислушивался к его тяжёлому, прерывистому дыханию.
Около трёх часов старик неожиданно открыл глаза.
— Ты чего не спишь?
— Дедушка…
Марк глубоко вдохнул.
— Прости меня. За эти пять лет. Я сам не понимаю, как так получилось. Всё откладывал. Думал, в следующем месяце приеду. Потом опять в следующем…
Дед долго молчал.
Марк уже решил, что тот снова задремал.
Но наконец Остап Сергеевич заговорил.
— Я ждал тебя, Марк. Не стану врать. Каждый день в половине третьего выходил к калитке. Как раньше, когда ты из школы возвращался. Бабка смеялась, спрашивала, кого я там высматриваю. А я отвечал, что солнышко ловлю.
Марк опустил голову.
— Обижался, конечно. Бывало, — продолжил дед после паузы. — Только это моя забота, а не твоя. Ты ведь не виноват, что мы стареем, а у тебя своя жизнь идёт. Я и хотел, чтобы ты жил, учился, чего-то добивался. Для этого верстак и продал.
Марк резко поднял глаза.
— Какой верстак?
Дед поморщился.
— Бабка проговорилась?
— Нет. Ты сам сейчас сказал.
Остап Сергеевич посмотрел на внука, потом перевёл взгляд на тёмное окно.
И вдруг тихонько, хрипло рассмеялся.
— Старость, Марк. Язык уже быстрее головы работает.
Он осторожно прокашлялся.
— Ну продал. И что с того? Зачем он мне был на старости лет? Рубанком всё нужное доделаю. А тебе образование требовалось. И я ни единого дня об этом не пожалел.
Марк осторожно взял дедушкину ладонь.
Сухую.
Горячую.
Удивительно лёгкую.
Только теперь он узнал, какой ценой когда-то досталась ему возможность учиться.
Следующее утро выдалось ясным.
Осеннее солнце светило мягко, воздух был прозрачным и холодным.
Дедушка неожиданно попросил:
— Выведи меня к калитке. На скамейку хочу.
— Да ты что! — всплеснула руками Катерина Павловна. — На улице холодина!
— Я семьдесят шесть лет холода не боялся. И теперь не собираюсь начинать.
Марк помог ему надеть тёплый полушубок.
Поверх накинул одеяло.
Почти на руках провёл дедушку через двор и осторожно усадил на зелёную скамейку.
Сам устроился рядом, подставив плечо.
Они просидели так около двадцати минут.
Над деревней тянулся дым от сжигаемой листвы.
На старом орехе перекликались вороны.
Где-то на соседней улице мужчина рубил дрова.
Медленно, размеренно.
Удар за ударом.
Дедушка прислушивался и едва заметно кивал в такт.
— Неправильно колет, — пробормотал он. — Силой работает, а не головой.
Марк невольно рассмеялся сквозь слёзы.
— Знаешь, почему я все эти годы здесь сидел? — вдруг спросил Остап Сергеевич, глядя на дорогу. — Не только потому, что тебя ждал.
Он немного помолчал.
— Мне хотелось, чтобы ты всегда знал: на свете есть место, где тебя ждут. Что бы с тобой ни случилось. Какая бы беда ни пришла.
Марк не двигался.
— Твоя мама… У неё своя дорога. Не мне её судить. Но у тебя обязательно должно было быть такое место. Своя скамейка. Вот она.
Дед снова замолчал.
А потом, не поворачивая головы, добавил:
— Я ведь не умею красиво говорить, Марк. Но сейчас скажу, потому что надо. Хороший ты у меня вырос. Ровный, как добротная доска. Без сучков и трещин. Я тобой горжусь.
Марк хотел ответить.
Но не смог произнести ни слова.
Только осторожно прислонился щекой к дедушкиному плечу.
Совсем как в детстве.
И они сидели так, пока солнце не скрылось за раскидистым орехом.
Через два дня Остапа Сергеевича не стало. Он ушёл на рассвете, тихо, во сне.
Следующие дни слились для Марка в одно длинное, тяжёлое воспоминание.
Дом был полон людей.
Кто-то постоянно ставил чайник.
Кто-то приносил продукты.
Двери почти не закрывались.
И едва ли не каждый человек, пришедший проститься с Остапом Сергеевичем, рассказывал какую-нибудь историю.
— А нам ваш дедушка двери делал.
— А у нас окна его работы стоят.
— А моему сыну он когда-то санки смастерил.
Марк молча кивал.
И постепенно понимал удивительную вещь.
Он знал дедушку всю жизнь. Но, оказывается, знал лишь часть того, каким человеком тот был для окружающих.
Юля на похороны так и не приехала.
Позвонила вечером.
Плакала, оправдывалась, говорила, что не успела.
Что билетов не было.
Что с работы не отпустили.
Что она ведь не могла заранее знать, когда всё случится.
Марк слушал.
Внутри поднималась острая, тяжёлая злость.
Он уже набрал воздуха, собираясь наконец высказать матери всё, что копилось долгие годы.
Но неожиданно остановился.
Потому что вспомнил самого себя.
Разве он не говорил почти то же самое?
«Меня не отпускают».
«У нас важный запуск».
«Приеду в следующем месяце».