Зелёнка у меня всегда стоит на полочке возле входной двери. Сорок лет я проработала фельдшером, уже давно на пенсии, а соседи всё равно по привычке идут ко мне со своими бедами: то колено расшибут, то занозу загонят, то оса ужалит.
Поэтому, когда в тот жаркий июльский полдень калитка хлопнула так сильно, что из-под крыльца с испуганным кудахтаньем вылетела курица, я сразу поняла — кто-то опять навернулся.
На пороге стояла Ганя, внучка моей соседки Тамары. Десять лет, тоненькая, словно молодая веточка, в платьице, которое ещё утром наверняка было белым и чистым. Одну босоножку она держала в руке — ремешок оторвался. Коленка разбита, лицо в пыли, а по щекам через эту пыль протянулись две светлые дорожки от слёз.
Чуть позади топтался Данилка, внук деда Степана. Одиннадцать лет, обгоревший на солнце нос и непослушный вихор на макушке, который не поддавался никакой расчёске. Кепку он так нервно крутил в руках, что, казалось, ещё немного — и порвёт её пополам.
— Я же ей говорил: ногами тормози! — бормотал он, уставившись в землю. — А она прямо в забор въехала. К Козаченко. Представляете?
— Садись, милая, — сказала я Гане, показывая на скамейку. — Сейчас немного пощиплет. Можешь шипеть, как кошка. Разрешаю.
Она послушно села и закусила губу.
Я промыла ссадину, осторожно подула, как когда-то дула своим детям, а потом и внукам. Данилка стоял рядом, шумно сопел и виновато заглядывал мне через плечо.
— Зато я до самого дуба доехала, — неожиданно сказала Ганя, всё ещё всхлипывая. — Сама. И даже одну руку отпустила. Правда, всего на секундочку.
И вдруг рассмеялась.
Звонко, весело, на весь двор.
Данилка тут же выдохнул, словно с плеч у него сняли тяжёлый мешок картошки, и тоже расплылся в улыбке.
А я смотрела на девочку и думала только об одном: ещё неделю назад этот ребёнок вообще не смеялся.
Привезли Ганю в первых числах июля.
Киевская машина остановилась возле Тамариного дома, а уже через десять минут всё было закончено. Марьяна, Тамарина дочь, первой выскочила из машины. Её муж Остап достал из багажника огромный чемодан, Тамаре сунули несколько пакетов с гостинцами.
— Мам, мы побежали, у меня в шесть онлайн-совещание, — Марьяна быстро поцеловала мать в щёку, а дочку обняла буквально на ходу. — Ганечка, слушай бабушку. Я тебе позвоню.
Дверца машины захлопнулась, и автомобиль укатил, оставив после себя облако дорожной пыли.
Они всегда куда-то торопились.
Марьяна руководила какими-то проектами, Остап почти не вылезал из командировок. Люди они хорошие, ничего плохого не скажу. Только жило их время словно не у них самих, а было кем-то одолжено на короткий срок.
Ганя села на лавочку возле забора и уткнулась в телефон.
Бледная, худенькая, огромные глаза занимают едва ли не половину лица. Брови нахмурены, губы сжаты в тонкую полоску.
Так она и просидела почти до вечера, пока Тамара наконец не увела её в дом.
Поздно вечером соседка пришла ко мне.
Встала на пороге и долго не могла начать разговор.
— Васильевна, она ничего не ест, — наконец выдохнула Тамара. — Я вареников с вишней налепила. Марьянка в детстве за них душу отдала бы. А Ганя тарелку отодвинула и даже не посмотрела.
— Может, дорога утомила.
— Да какая дорога… Маме звонила — та не ответила. Папе набрала, а он ей: «Солнышко, я на совещании, позже». Она телефон на подушку бросила и говорит: «Я им только мешаю. Поэтому они меня сюда и отправили».
Тамара тяжело опустилась на стул и закрыла лицо фартуком.
— А я, Нина, даже не знаю, что ребёнку сказать. Ведь я сама Марьяну почти не видела, когда та маленькая была. На ферме с утра до ночи работала. Она у соседей росла. Выходит, всё опять пошло по кругу.
Я налила ей чашку мятного чая и сказала то, во что тогда действительно верила:
— Дай ей немного времени. Несколько дней. Здесь земля своё сделает.
На следующий день я зашла к ним с баночкой мёда.
В доме пахло свежим хлебом и укропом, а на подоконнике дозревали красные помидоры.
Ганя сидела на кровати, обхватив колени руками и прижав их к подбородку. Глаза были красные.
Я присела рядом.
— По дому скучаешь, милая?
Она пожала плечами и тихо сказала, глядя куда-то в стену:
— А там тоже никого нет.
Вот тебе и десять лет.
Сказала так просто, а у меня внутри что-то болезненно сжалось.
Я даже не успела подобрать слова, как в сенях что-то загрохотало, дверь распахнулась, и на пороге возник Данилка.
Босиком, колени измазаны зелёнкой, через плечо перекинута удочка, а в руке — банка с червями.
— Бабушка Тамара! Дед спрашивает, не надо ли вам косу отбить, он сейчас как раз…
Он внезапно замолчал.
Увидел Ганю.
Начал рассматривать её так внимательно, словно встретил незнакомого жука: платьице, белые босоножки, телефон в блестящем чехле.
Она в ответ смотрела на его выцветшую футболку и серые от дорожной пыли босые ноги.
— Ты чего плачешь? — без всякого вступления спросил Данилка.
— Я не плачу!