— Конечно. А глаза красные, как у кролика. Пойдём на речку? Я одно место знаю. Там плотва сама на крючок цепляется.
— Не хочу. Там комары.
— Ну и сиди, — совершенно спокойно согласился он и направился к двери.
Уже с порога обернулся:
— Я завтра в семь иду. Если захочешь.
Следующим утром, ровно в семь, я увидела из окна, как они идут вдоль улицы.
Данилка впереди, палкой сбивает крапиву возле дороги.
Ганя семенит за ним в своём белом платье.
Жара стояла с самого утра такая, что кузнечики стрекотали до звона в ушах, а аист на столбе возле клуба лениво переступал с одной ноги на другую.
Через три дня Данилка выкатил из дедова сарая велосипед — тяжёлый, старый, чёрный, с правой педалью, которая скрипела так, что её было слышно на полулицы.
А ещё через час оба стояли у меня на крыльце.
Ганя держала в руках босоножку с оторванным ремешком.
С того дня их уже невозможно было разлучить.
Телефон Тамара обнаружила только через неделю на самом дне чемодана. Разряженный до нуля.
Никто о нём даже не вспомнил.
Едва солнце показывалось над сосновым лесом, а холодная тяжёлая роса ещё лежала на траве, они уже куда-то мчались.
Тамара только и успевала рассовывать им по карманам пирожки с капустой да свежие огурцы прямо с грядки.
Данилка учил Ганю всему, что сам умел.
Показывал, как правильно насаживать червя, чтобы тот не слетел с крючка.
Объяснял, где после дождя в молодом сосняке искать маслята.
Учил собирать чернику так, чтобы хоть половина ягод попадала в бидончик, а не сразу в рот.
Из леса они возвращались с совершенно синими губами и такими же ладонями, а Тамара только всплёскивала руками.
По вечерам они часто прибегали ко мне — искусанные комарами с головы до ног.
Я мазала волдыри, а они, перебивая друг друга, рассказывали, какая огромная рыба сорвалась у каждого с крючка.
Если верить их словам, обе рыбёшки были размером примерно с хорошего кота.
Как-то в конце июля Тамара пришла ко мне одна.
И снова со слезами.
Только теперь слёзы были совсем другими.
— Она сегодня сама вареники лепила, — сказала соседка и вдруг рассмеялась сквозь слёзы. — Кривые получились, как Данилкины уши. Половина в кастрюле развалилась. А она стоит вся в муке и спрашивает: «Бабушка, а мама такие же ела?»
Тамара улыбнулась.
— Я старый альбом достала. Показала ей Марьянку маленькой — на речке, с косичками. Ганя долго на фотографию смотрела, а потом сняла её на телефон и маме отправила.
— И что Марьяна?
— В тот же вечер позвонила. Они целый час разговаривали. Представляешь, Нина, час! Я под дверью стояла и слушала, как моя внучка маме рассказывает, что уже может ездить на велосипеде и одной рукой руль держать.
К середине августа Ганю невозможно было узнать.
Кожа стала золотистой от загара, волосы на макушке выгорели почти до соломенного цвета, на щеках появился здоровый румянец.
Колени постоянно были то в зелёнке, то в свежих царапинах. Пятки — чёрные от земли.
Зато она носилась босиком по тёплой дороге и смеялась так звонко, что даже у меня самой становилось светлее на душе.
Только наше лето быстро заканчивается.
Кажется, ещё вчера жара стояла стеной, а уже сегодня ночи холодные, по утрам над речкой стелется густой белый туман, в садах один за другим падают яблоки, а над огородами тянется дымок от сожжённой сухой ботвы.
За Ганей приехали в последнее воскресенье августа.
Марьяна вышла из машины, посмотрела на дочь и буквально застыла на месте.
— Ганя… Это правда ты? Да ты же загорела, как желудь! Настоящая лесная мавка!
Девочка стояла возле калитки и нервно кусала губу.
В руках она крепко сжимала свисток, вырезанный из ивовой ветки.
Данилка сделал его карманным ножом неделю назад. Почти весь вечер над ним просидел.
Марьяна долго обнимала мать.
Потом подошла ко мне — всё-таки я её ещё с детства помнила — и тихо сказала, чтобы остальные не услышали:
— Тётя Нина, она вчера рассказывала мне, что они с мамой каждый вечер сидят на крыльце и вместе чай пьют. А у нас дома даже ужинают все по отдельности. Я не знала, что ей ответить.
— Ничего не отвечай, — сказала я. — Просто сядь рядом с ней на крыльце.
Данилка появился последним.
Остановился в стороне, носком ботинка ковырял камешек и снова мял в руках свою кепку.
— Ты это… — пробормотал он, так и не подняв глаз. — Приезжай следующим летом. Мы с ребятами на острове шалаш строим. Я тебе покажу.
Ганя быстро кивнула.
По щеке скатилась большая тяжёлая слеза.
Уже сидя в машине, она высунулась из окна почти по пояс и закричала:
— Я на зимние каникулы приеду! И звонить буду каждый день! Только трубку бери, слышишь?!
— Возьму! — крикнул Данилка и замахал рукой.
Машина скрылась за колодцем.
Данилка резко развернулся и побежал к своему дому.
Я прекрасно понимала почему.
Одиннадцатилетние мальчишки не любят показывать слёзы. Даже старым фельдшерам.
Через минуту из-за дедова сарая раздался тоненький свист.
У Данилки остался второй свисток.
Точно такой же.
И откуда-то из-за поворота, уже совсем тихо, пришёл ответный свист.
В декабре снега у нас навалило по колено.
Однажды утром я возилась возле печки и вдруг услышала с улицы знакомый тонкий свист.
Подошла к окну.
Возле Тамариной калитки стояла та самая киевская машина, а Ганя в ярко-красной шапке уже бежала к Данилкиному двору, по колено проваливаясь в сугробы.
Марьяна и Остап на этот раз никуда не спешили.
Открыли багажник и достали не один, а два чемодана.
Позже Тамара рассказала, что они оба взяли отпуск и решили остаться в деревне до самого Нового года.
А вечером я выглянула в окно и увидела их на Тамарином крыльце.
Четверо сидели рядом, завернувшись в тёплые пледы, и пили горячий чай.
Разговаривали.
Смеялись.
Смотрели друг на друга.
И ни один из них не держал в руках телефон.