— Послушай, — он устало потёр переносицу. — Отец ведь не хотел ничего плохого. Он искренне думал, что так будет лучше. Может, Лее там действительно понравится? Большой двор, свежий воздух… Я и сам порой сомневался, не поторопились ли мы с собакой. Она ведь постоянно что-нибудь грызёт, а нас с тобой целыми днями нет дома.
Катя не произнесла ни слова. Только смотрела на мужа.
— Ты помнишь, что сказал мне в тот день, когда принёс её домой? — наконец спросила она.
Юра опустил глаза.
— «Больше не придётся ждать», — сама напомнила Катя. — А оказалось, что придётся. Только теперь я даже не понимаю, чего именно должна ждать.
Она застегнула сумку и направилась в прихожую. Сняла с крючка красный поводок. Затем присела и достала из-под батареи погрызенную резиновую уточку. Катя и сама не понимала, зачем забирает эти вещи. Просто оставить их здесь было выше её сил.
Юра наблюдал, как жена неподвижно стоит посреди коридора, сжимая в ладони маленькую резиновую игрушку. Сжимает так сильно, что та издаёт тоненький писк. Обычно стоило уточке пискнуть, как Лея немедленно прибегала из любого уголка квартиры, смешно скользя лапами по ламинату.
Но сейчас на знакомый звук никто не примчался.
Юра резко развернулся и отправился на кухню.
— Пап, где живёт Степан Харитонович?
Валерий Павлович оторвался от вечернего выпуска новостей.
— А тебе зачем?
— Потому что ты отдал чужую собаку. Это был мой подарок Кате. И ты даже не подумал позвонить ни мне, ни ей.
— Юра, я ведь уже всё объяснил…
— Объяснил. А теперь собирайся. Поедем туда вместе, и ты лично расскажешь Степану Харитоновичу, что произошло.
— Сейчас, на ночь глядя? — свёкор даже приподнялся с табурета. — Двадцать пять километров тащиться в такую погоду? Завтра съездите! Ничего с собакой до утра не случится.
— Папа, — Юра говорил настолько спокойно и тихо, что на кухне вдруг стало непривычно тихо. — Мне тридцать три года. За всю жизнь я ни разу не позволил себе грубо с тобой разговаривать. Не заставляй меня начинать. Одевайся.
Валерий Павлович уже открыл рот, собираясь возразить, но к нему подошла Лидия Филипповна. Она молча сняла с вешалки его куртку и протянула мужу.
— Поезжай, Валера, — произнесла она. — Сорок лет я старалась с тобой не спорить. Но сегодня скажу прямо: поезжай.
В прихожей Юра подхватил мешок картошки с Леиного коврика и направился к лифту.
— А картошку-то зачем тащишь? — недовольно пробормотал отец.
— Вернёшь хозяину.
Всю дорогу никто не разговаривал. Дворники разгоняли по лобовому стеклу мелкий осенний дождь, в свете фар мелькали мокрые кленовые листья, а по обе стороны дороги тянулись тёмные поля с редкими огоньками вдали. Юра ехал медленно, внимательно следя за дорогой. Валерий Павлович сидел рядом, сложив руки на коленях и уставившись перед собой. Катя на заднем сиденье нервно наматывала красный поводок на палец.
В деревне пахло печным дымом и влажной прелой листвой. Возле дома, за забором которого возвышался огромный орех, Юра остановил машину и выключил двигатель. Над крыльцом загорелась лампочка. На пороге появился Степан Харитонович, накинувший на плечи тулуп и обутый в резиновые сапоги. В руке он держал фонарик.
— Валерий? Ты чего это среди ночи приехал? Что-нибудь случилось?
Свёкор неуклюже выбрался из машины, постоял немного, переминаясь с ноги на ногу. Катя впервые видела, чтобы Валерий Павлович не мог подобрать слова.
— Стёпа… Тут такое дело. Собака-то не моя оказалась. Невесткина. Сын ей на день рождения подарил. А я… В общем, поторопился.
Степан Харитонович направил луч фонаря сначала на Катю, затем на Юру и неожиданно тяжело вздохнул. Будто уже давно подозревал, что дело закончится именно так.
— А я весь вечер понять не могу, что с ней происходит. Поселил её в летней кухне. Там тепло, печку хорошо протопил, свою старую фуфайку постелил. Кашу с мясом приготовил, даже колбаски нарезал. А она ничего не трогает. Только возле двери сидит и смотрит. Час проходит, второй… Я уже внуку позвонил, похвастался, что к субботе для него щенок будет. А она, выходит, своих хозяев ждала.
Он пересёк двор, подошёл к невысокой пристройке и распахнул дверь.
Лея сидела прямо у порога.
Маленькая, светлая, с печально опущенным хвостиком. Увидев Катю, щенок на мгновение застыл, словно не мог поверить собственным глазам. А потом из его горла вырвался такой необычный звук — тоненький, прерывистый, похожий одновременно на скулёж и радостный смех, — что Степан Харитонович отвернулся и принялся зачем-то долго шарить в кармане тулупа.
Лея рванулась вперёд, запуталась в собственных лапах, кувыркнулась, мгновенно вскочила и со всего разбега бросилась Кате на колени. Женщина опустилась прямо на мокрые доски крыльца, а малышка уже пыталась забраться ей под куртку, крутилась, тыкалась холодным носом в шею, щёки и ладони. Хвостик вилял с такой силой, что раскачивалось всё маленькое тельце.
— Тише, тише, моя хорошая, — шептала Катя. — Я здесь. Я приехала за тобой. Всё хорошо, маленькая, всё хорошо…