Тётя Лариса остановилась там, где когда-то стоял забор, и минут пять молча наблюдала, как незнакомый мужчина сражается с крапивой.
Пока побеждала крапива. Местами она доходила ему почти до плеч, коса брала её неохотно — стебли были толщиной с карандаш. Там, где коса уже не справлялась, мужчина брал в руки топор.
— Сынок, — наконец не выдержала тётя Лариса, — ты хоть знаешь, сколько этот дом пустует?
— Знаю, — ответил он, даже не оборачиваясь.
— Двенадцать лет.
— Мне говорили.
Она перевела взгляд на крыльцо, потом на крышу. Шифер там, похоже, потрескался ещё при прежних хозяевах, а над сенями и вовсе заметно просел.
— А печь видел?
— Видел.
— Она же разваливается.
— Знаю.
— А колодец?
Мужчина выпрямился и вытер лоб рукавом.
— Видел. Заилился.
— И что ты с ним делать собираешься?
— Почистим.
Тётя Лариса прищурилась. «Почистим». Она уже насмотрелась на таких — приезжают, закупают краску, вставляют пластиковые окна, а после первой зимы всё продают в два раза дешевле.
— А про зиму тебе рассказывали?
— Немного.
— «Немного»! — она даже всплеснула руками. — Как заметёт, света по три дня нет. А бывает, и неделю сидим. Снега навалит так, что утром калитку не откроешь, пока всё не разгребёшь. А до трассы ещё добраться надо.
Мужчина поставил топор, задумался и неожиданно спросил:
— А мёд у вас здесь хороший получается?
Тётя Лариса растерялась.
— Какой мёд?
— Обычный. Мы с женой хотим пасеку поставить.
Она посмотрела на него так, будто он только что сообщил, что собирается разводить страусов. Постояла ещё немного, развернулась и пошла домой.
Через час об этом знала вся деревня.
А началось всё с банки мёда.
Антон купил её осенью на ярмарке — просто потому, что шёл мимо прилавков и вдруг остановился. Принёс домой, поставил на кухонный стол и ушёл в душ.
Марьяна открутила крышку, наклонилась, чтобы понюхать, — и вдруг заплакала.
Она и сама не сразу поняла почему. Просто из этой банки пахло липой, воском и чем-то таким, чего в городе уже лет двадцать не встретишь. Пахло дедовой пасекой в деревне, где она проводила каждое лето, пока была маленькой.
Дед Афанас держал двенадцать пчелиных семей. Марьяне разрешал подходить близко, показывал, как стоять спокойно и не махать руками. Однажды даже дал подержать рамку — тяжёлую, тёплую, живую. Она тогда испугалась и чуть не выронила её, а дед только рассмеялся.
И каждую осень он откладывал для неё отдельную трёхлитровую банку. Приклеивал бумажку и карандашом писал: «Марьянин мёд».
Деда не стало, когда ей было четырнадцать. Пасеку продали соседу. А банка осталась.
В тот вечер они с Антоном просидели на кухне почти до трёх часов ночи.
Жизнь у них была обычная, как у половины знакомых. Антон писал код в крупной компании, часто задерживался допоздна, а потом ещё и дома что-то доделывал за ноутбуком. Марьяна занималась бухгалтерией в небольшой фирме, где директор мог вспомнить о срочном отчёте за десять минут до конца рабочего дня.
Спасались кофе и спали часов по шесть.
Выходные тоже не помогали. Покупки, уборка, накопившиеся дела, а в воскресенье вечером уже появлялось знакомое чувство: завтра всё начнётся снова.
— Слушай, — сказала тогда Марьяна, — а если всерьёз?
— Что всерьёз?
— Продать квартиру и уехать.
Антон долго молчал.
Потом сказал:
— Тогда я увольняюсь не раньше марта. А искать нужно уже сейчас, потому что весной недвижимость подорожает.
Она ожидала любой реакции. Только не этой.
Дом они нашли быстро. В объявлении было всего три фотографии и одна строчка: «Дом кирпичный, требует ремонта». Стоил он дешевле подержанной машины. Оформление заняло полдня.
Когда они впервые подъехали к воротам, оба долго не решались выйти из машины.
Дом был из белого кирпича — когда-то побеленного, а теперь серого от дождей, с тёмными потёками под окнами. Стёкол почти не осталось, в пустых рамах торчали осколки. Крыша над сенями просела, шифер потрескался и местами съехал. Двор полностью захватила крапива, а от забора остались только перекошенные столбы и куча сгнивших досок в высокой траве.
Марьяна обошла дом — и остановилась.
За огородом начинались луга. Дальше блестела река, а за ней тянулась старая липовая роща — густая, тёмная даже в солнечную погоду.
Простор уходил до самого горизонта, и над всем этим стояло огромное чистое небо.
Она долго смотрела, пока не услышала шаги позади.
— Антон, — тихо сказала она. — Только честно. Мы с этим справимся?
— Справимся.
— Ты на дом посмотри.
— Смотрю.
— Крыши почти нет. Окон нет. Забора нет. Во дворе скоро корову можно потерять.
Антон улыбнулся:
— Я же говорил, легко не будет.
Вещи перевозили в прицепе, в два захода. Среди коробок ехала пустая трёхлитровая банка, завёрнутая в полотенце.
Антон один раз попытался её выбросить.
Больше не пытался.
Деревня приняла их без враждебности, но и без особого восторга.