Настроение у него и правда было отличное. Тележку он катал между рядами почти как гоночную машину и сам предлагал продукты.
— Мам, креветки возьмём? Королевские. Только не эти, покрытые глазурью, там половина веса — один лёд. Лучше вот эти.
— Берём.
— А телячий язык? Ты ведь раньше его готовила, помнишь? С хреном.
— Помню. Клади.
Так в тележке оказались лосось, кусок пармезана, оливки, дорогая колбаса с перцем, зерновой кофе, коробка конфет и бутылка бальзама — «для здоровья, мам, там травы полезные». Гена подбрасывал в ладони упаковку сыра, нюхал кофе, радовался каждой покупке, словно мальчишка, впервые попавший на ярмарку.
Марина шла чуть позади рядом с Соломией. Тринадцатилетняя девочка пару раз тянулась к полке с йогуртами, но мама тихо останавливала её:
— Дома ещё есть.
У молочного отдела Марина сначала положила в корзину сметану, посмотрела на ценник и вернула упаковку обратно. Вместо неё взяла более дешёвую — в мягком пакете.
— Мама, — тихонько обратилась она к свекрови возле рыбного отдела, почти шёпотом, — может, уже хватит? Мы ведь еды чуть ли не на целую неделю набрали.
— Мариш, ну только не начинай, — отмахнулся Гена. — Мама раз в полгода приезжает. Пусть хоть нормальный стол будет, а не твоя гречка по акции.
Марина лишь кивнула. Свекровь видела по её лицу, как та мысленно подсчитывает: семь тысяч минус… а потом переводит эту сумму в торты. Почти две с половиной недели ночной работы с кремом и мастикой.
Уже возле кассы Валентина Юрьевна взяла сетку мандаринов и положила её на ленту. А для Соломии прихватила тот самый йогурт.
— Гена, давай.
Он рассмеялся, решив, что мать шутит.
— Мам, ну я же… Я карту дома оставил.
— Телефон у тебя в кармане. Я видела, как ты им на заправке расплачивался. И за пуховик свой, думаю, тоже телефоном платил.
Кассирша, женщина лет пятидесяти с аккуратно уложенными волосами, смотрела на них с тем особенным пониманием, которое бывает у женщин, когда-то самостоятельно таскавших тяжёлые пакеты из магазинов. Мужчина, стоявший в очереди следом за Геной, держал бутылку воды и батон и, похоже, никуда не торопился.
— Мам, ну давай мы дома разберёмся…
— Дома вы уже достаточно разобрались. Плати, сынок. Люди за нами ждут.
Гена достал телефон. Пальцы не сразу попали куда нужно. Терминал коротко пискнул, кассирша протянула чек, но Валентина Юрьевна сама забрала его, сложила пополам и убрала в карман пальто.
В машине по дороге домой никто не разговаривал. Только Соломия на заднем сиденье тихонько очищала мандарин, и вскоре весь салон наполнился запахом Нового года.
Генин гараж находился в кооперативе в двух кварталах от дома. Едва пакеты были занесены в квартиру, он сразу туда ушёл, бросив, что «надо колесо посмотреть». Минут через десять мать отправилась следом.
Дверь оказалась приоткрыта. Внутри горела одинокая лампочка, пахло машинным маслом и холодным металлом. На стене, на специальных крюках, висел почти новый инструмент: болгарка, шлифовальная машинка, лазерный уровень в футляре, набор ключей в ярко-красном кейсе. Всё чистое, блестящее, будто только что из магазина. Гена сидел на перевёрнутом ведре и вертел в руках отвёртку.
Валентина Юрьевна подошла к стене и коснулась пальцем футляра с уровнем.
— Хорошая вещь. Сколько отдал?
— Четыре с половиной, — недовольно пробормотал он. — Мам, ну ты меня сегодня перед всеми…
— А сколько стоит торт?
— Какой ещё торт?
— Тот самый, который Марина в два часа ночи делала. С мишкой. Я у неё спросила. Тысяча двести, если с мастикой. Получается, твой лазерный уровень — это почти четыре Марининых ночи без сна. А эта болгарка? А пуховик твой новый?
Гена ничего не сказал.
— Ты говоришь, тебе сорок пять и пора пожить для себя. Живи, сынок. Я не запрещаю. Только сейчас ты не для себя живёшь, Гена. Ты живёшь за её счёт. А это совершенно разные вещи.
— Я вообще-то тоже работаю…
— И что, за это тебе награду вручить? — Голоса она не повышала, и именно поэтому каждое её слово звучало ещё весомее. — Твой отец когда-то тоже решил, что его зарплата касается только его. Знаешь, кто вправил ему мозги? Баба Анна. Точно так же, как я сейчас пытаюсь вправить их тебе. Потом, спустя много лет, он сам говорил мне, что благодарен за тот разговор и за то, что я тогда не промолчала и позвала его мать. Говорил, что иначе мог бы всё потерять и даже не понять, когда именно это случилось.
— Что потерять?
— Жену. Она ведь уже не ругается с тобой, Гена. Она просто говорит: «Хорошо, я поняла», — и уходит в ванную включать воду, чтобы никто ничего не слышал. Я вчера всё слышала. Вот этого и бойся. Когда женщина перестаёт спорить, это вовсе не означает, что наступил мир. Иногда это означает, что она внутри себя уже всё решила.
Гена поднял голову. Впервые за весь вечер он прямо посмотрел матери в глаза.
— И что мне теперь делать?