— Подумай. Ты ведь у меня неглупый. Вон сколько инструментов знаешь и каждый можешь по названию определить. — Она застегнула пальто. — А для начала вернись домой и поешь ужин, который сегодня оплатил сам. Увидишь — он покажется тебе намного вкуснее.
Ужин и правда получился замечательным. Язык с хреном, креветки с чесноком, салат, на который Соломия набросилась раньше остальных. Гена ел молча. А потом, когда Марина поднялась, чтобы собрать грязные тарелки, неожиданно забрал у неё из рук всю стопку и сам понёс к мойке.
Марина так и осталась стоять посреди кухни с пустыми руками, словно внезапно перестала понимать, куда теперь их девать.
Валентина Юрьевна уехала в воскресенье. Гена отвёз её на автостанцию, сам поставил дорожную сумку в багажное отделение маршрутки, а перед посадкой долго держал мать за плечи.
— Ты уж не сердись на меня, мам.
— А я и не сержусь. Но проверять буду.
В среду вечером Валентине Юрьевне пришло сообщение от невестки. К сообщению была прикреплена фотография холодильника. Под всё тем же магнитиком из Затоки теперь висел совершенно новый список. Почерк оказался другим: крупные, немного кривые буквы наползали одна на другую.
«Яйца (30 штук, чтобы потом не бегать), молоко, курица ЦЕЛАЯ, сыр, мандарины, Соломии йогурты (именно те, которые ей нравятся). Торты — НЕ БРАТЬ на этой неделе. Пусть мама нормально высыпается».
Под фотографией Марина дописала:
«Сам в магазин ходил. И чек домой принёс. Показывал мне, будто отчитывался».
Валентина Юрьевна долго смотрела на экран телефона, а затем одним пальцем медленно набрала ответ — как умела:
«Чек пусть не выбрасывает. На Новый год приеду — проверю».