Кассирша озвучила итоговую сумму — семь тысяч сто двенадцать гривен, — и Марина по привычке потянулась к сумочке. Рука сама помнила, в каком отделении лежит кошелёк, точно так же, как безошибочно находила выключатель в тёмном коридоре и знала, какая конфорка на плите постоянно капризничает.
Но свекровь мягко перехватила её за запястье. Не резко, почти по-матерински — так останавливают ребёнка, который тянет руку к чему-то горячему.
— Не ты, — спокойно произнесла Валентина Юрьевна. А потом, даже не повернув головы, добавила: — Гена, оплачивай.
Геннадий, который в этот момент как раз укладывал в пакет бутылку бальзама, застыл.
Три дня назад Валентина Юрьевна приехала на утренней маршрутке. В городе уже стоял октябрь с первыми заморозками: по утрам газоны покрывались белёсым инеем, зато днём солнце всё ещё пригревало настолько сильно, что хотелось расстегнуть пальто. Отопление в их доме пока не включили, поэтому в квартире было холодно. Марина ходила по дому в толстой вязаной кофте, а Гена — в недавно купленном пуховике, который, казалось, не снимал даже за кухонным столом.
— Смотри, мам, какую вещь взял, — похвастался он, разводя руки в стороны. — Почти ничего не весит, а тепло так, что хоть прямо в снег ложись. Канадская модель.
— Хороший, — согласилась мать. — А Марине такой не купил?
— У Марины куртка есть.
Марина в это время чистила картошку и даже головы не подняла.
В первый же вечер Валентина Юрьевна обратила внимание на листок, прикреплённый к холодильнику магнитиком из Затоки. Там мелким аккуратным Марининым почерком было написано: «Яйца (10), молоко, гречка, куриные бёдра (скидка до четверга), масло, хлеб, Соломии яблоки». Напротив каждой позиции стояла цена. Некоторые суммы были зачёркнуты, а чуть ниже вписаны новые — поменьше.
Телевизор в гостиной занимал едва ли не половину стены. Гена купил его ещё в сентябре, объяснив, что это «к чемпионату».
На вторую ночь свекровь проснулась около половины второго — захотелось воды. На кухне всё ещё горел свет.
Марина стояла над столом в той же тёплой кофте и с помощью кондитерского мешка выводила на поверхности торта белые розочки. Рядом лежал телефон с открытой фотографией: заказчик попросил сделать «точно как на фото, только чтобы ещё был мишка».
— Ты почему не спишь, деточка?
— Ой, я вас разбудила? Простите. Это заказ на субботу, на день рождения. Нужно закончить сейчас, чтобы крем за ночь как следует застыл.
— Часто по ночам работаешь?
— Когда заказы есть. Обычно два-три раза за неделю, — устало улыбнулась Марина. — Зато деньги хорошие, мама. На продукты почти полностью хватает.
— А твоя зарплата тогда куда уходит?
— Коммуналка, Соломии кружки, к зиме что-нибудь купить.
— А Генина?
Марина ничего не ответила. Только осторожно поправила мишке съехавшее набок ушко.
Валентина Юрьевна налила себе стакан воды и ещё долго сидела на табуретке, молча наблюдая, как работает невестка. Маринины руки были красными, кожа возле ногтей потрескалась. Такие руки бывают у женщины, которая постоянно стирает, моет, чистит, готовит — и почти ничего не покупает для себя.
Разговор о деньгах она услышала следующим вечером. Причём подслушивать ей даже не пришлось: Гена говорил достаточно громко, потому что вовсе не считал свои слова чем-то неправильным.
— Марин, я ведь не против. Просто у меня сейчас другие планы. Мне сорок пять лет, я двадцать лет всё в семью тащил. Имею я право хотя бы теперь немного для себя пожить?
— Имеешь. Я только прошу, чтобы ты тоже давал деньги на продукты. Хотя бы половину.
— Но ты же на тортах зарабатываешь. Вот на еду и хватает. Зачем тогда ещё мои деньги тратить?
В коридоре вдруг стало совсем тихо. Через несколько секунд Марина ответила таким ровным голосом, что Валентине Юрьевне стало не по себе:
— Хорошо. Я поняла.
После этого она ушла в ванную. Послышался шум воды.
Гена включил телевизор. Как раз начинался обзор футбольного матча.
Валентина Юрьевна сидела в кресле с вязанием, и спицы в её пальцах двигались всё быстрее. Она вспомнила себя в двадцать восемь, маленькую кухню в Кременчуге, своего Николая, который когда-то точно так же решил, что заработанная им зарплата принадлежит только ему, а дом и семья somehow прокормятся сами. И вспомнила свою свекровь, бабу Анну — худенькую, невысокую, с командирским голосом. Тогда та всего один раз поговорила с собственным сыном с глазу на глаз, в сарае. Николай вернулся оттуда красный, молчаливый, и с того самого вечера начал приносить зарплатный конверт домой и отдавать семье всё до последней копейки.
Тогда Валентина дала себе слово: если когда-нибудь её собственный сын станет таким же, она тоже молчать не будет.
— Гена, — сказала она, откладывая вязание. — Завтра суббота. Хочу перед отъездом приготовить вам хороший ужин. Давайте всей семьёй съездим в магазин.
— Вот это правильно, мам! — Геннадий сразу оживился. — Я вас на машине отвезу в большой супермаркет на Зеньковской. Там и рыба приличная, и выбор сыров хороший.