Валерия Михайловна поняла, что происходит что-то неладное, ещё километров за двадцать до поворота.
Костя вёл машину молча. Радио не включал, на разбитую дорогу не ругался, ни разу не посмотрел на мать в зеркало. Утром он сам собрал её сумку — даже к шкафу не подпустил, бросив: «Мам, не лезь, я сам знаю, что тебе понадобится». Термос с горячим чаем, который она приготовила в дорогу, так и остался на кухонном столе.
Машина свернула с асфальта на грунтовую дорогу. Сначала потянулись поля, потом появилась лесополоса, затем снова начались поля, но уже без единого столба и проводов.
— Костя, куда мы едем?
— Приедем — увидишь.
Деревня называлась Ясеневка. Всего девять дворов, причём у четырёх домов окна были наглухо заколочены. Внедорожник остановился возле крайней избы, покосившейся набок так, словно она сама устала держаться.
Сын открыл багажник, достал сумку и бросил её прямо на траву. Сверху шлёпнул свёрнутый рулоном клетчатый плед.
— Живи здесь и никому не мешай! — Костя с силой захлопнул багажник и брезгливо отряхнул ладони. — Воздух чистый, никто над душой стоять не будет. Инне сейчас покой нужен, а у нас ремонт, сама ведь видишь.
Стоял конец апреля, но весна в тот год словно не торопилась вступать в свои права. Снег окончательно растаял всего неделю назад, земля была тяжёлая, мокрая, пропитанная водой. По ночам температура опускалась до минус трёх, а утром лужи покрывались тонкой коркой льда.
Валерия Михайловна смотрела на дом. Крыльцо почти ушло в землю, нижняя ступенька полностью сгнила, окна были забиты серыми досками. От калитки к двери вела едва заметная тропка, заросшая прошлогодним репейником и бледными ростками молодой крапивы. До трассы — пятнадцать километров разбитой грунтовки.
— Костя, — во рту у неё пересохло. — Эту квартиру мы с твоим отцом покупали вместе. Я вам и большую комнату отдала, и лоджию. Могу вообще из своей комнаты не выходить, пока там рабочие.
Сын тяжело выдохнул и нажал кнопку стеклоподъёмника. Стекло медленно опустилось. Инна поправила большие тёмные очки, закрывавшие почти половину лица.
— Валерия Михайловна, мы ведь это уже сто раз обсуждали. Вам всегда всё не так. Костя с людьми договорился, дом нашёл, а вы опять устраиваете представление. Поехали, Костя, у меня поясницу тянет.
Костя даже не взглянул на мать. Обошёл машину, сел за руль. Колёса примяли сухую прошлогоднюю траву, и внедорожник покатил вверх по дороге.
Пыль ещё долго висела в воздухе, постепенно оседая Валерии Михайловне на плечи. Она стояла у калитки и почему-то думала лишь об одном: не успела сказать самое важное — в кармане у неё лежал валидол, а в деревне не было ни аптеки, ни фельдшера.
Десять лет она прожила в собственной квартире так, словно была там всего лишь удобным предметом мебели. Готовила еду, стирала, отдавала пенсию в общий семейный бюджет. Когда Косте понадобилась машина, она продала дачу — ту самую, где он в детстве ловил головастиков в старой бочке.
Она расстегнула молнию на сумке. Внутри лежали застиранный халат, кусок мыла, две пачки макарон и чайные пакетики. Сын собирал вещи наспех — даже тёплую кофту не положил.
На самом дне нашёлся её старенький кнопочный телефон. Инна всегда просила убирать эту «древнюю кирпичину» подальше, чтобы не позориться перед знакомыми. Зато батареи ему хватало почти на неделю, а в телефонной книжке сохранились номера людей, с которыми Валерия Михайловна работала ещё при жизни мужа.
Сигнала не было. Ни одной полоски.
А в боковом кармане, под халатом, лежали вязаные пинетки. Маленькие, белые, с голубыми шнурочками. Она вязала их всю зиму по вечерам, когда остальные уже ложились спать. Пинетки в сумку она положила сама.
Темнело стремительно. Доски с двери пришлось отрывать руками — старые гвозди почти не держались. Внутри пахло пылью, сыростью и мышами. В углу стояла продавленная металлическая кровать с голым матрасом.
Ночью похолодало до минус пяти. Валерия Михайловна лежала, свернувшись калачиком под тонким пледом, смотрела в чёрный потолок и слушала, как за печкой скребутся мыши. И только под самое утро в голове появилось холодное, ясное понимание: если сейчас она заплачет, сломается и смирится, её оставят здесь навсегда.
Утром она вышла во двор с ржавым ведром, которое нашла в сенях. Возле забора заскрипели доски. Из-за кустов сирени появился высокий худой старик в резиновых сапогах.
— Значит, у нас новые жильцы появились? — он внимательно осмотрел женщину без праздного любопытства, скорее так, как оценивают предстоящую работу. — Афанасий Григорьевич. Живу в третьем доме от колодца. Давайте ведро, там цепь оборвалась, сами воду не достанете.
Вернулся он минут через десять с полным ведром. Поставил его возле крыльца и посмотрел на сгнившую ступеньку.
— Вчера машину видел. Родственники привезли?
— Сын, — тихо ответила Валерия Михайловна и опустила глаза.
Афанасий Григорьевич ничего уточнять не стал. Достал из кармана коробок спичек и положил на подоконник.