Но со временем разговоры становились всё короче.
— Как школа?
— Нормально.
— Что вчера ели?
— Борщ.
— Оленька, ты по мне скучаешь?
— Угу.
И тишина.
Я слышу, как на другом конце шуршит трубка, как мама шепчет:
«Ну скажи маме ещё что-нибудь».
А Оля молчит.
Домой я приезжала примерно раз в два года, максимум на пару недель.
Каждый раз привозила полный чемодан подарков: кроссовки, телефоны, духи, яркую куртку с модными молниями.
Она говорила:
— Спасибо.
Аккуратно складывала всё в шкаф и уходила гулять к подружкам.
Зато вечером садилась на кухне с бабушкой, и они могли говорить часами.
Я входила — разговор становился тише или совсем прекращался.
Не потому, что они хотели меня обидеть.
Просто я уже была там гостем.
Оля называла меня «мама Марина».
Именно так, двумя словами.
А мою мать называла просто:
— Мама.
Я слышала это по десять раз в день и каждый раз делала вид, что не замечаю.
Мама умерла, когда Оле было двадцать.
На похоронах дочь плакала так, что её держали под руки двое взрослых людей.
Я стояла рядом и думала ужасную вещь:
«По мне она так плакать не будет».
И потом ещё лет пять не могла простить себе эту мысль.
После похорон начались нотариусы, документы на дом, наследство — все те дела, которыми люди занимаются после смерти близкого, потому что нужно хоть чем-то занимать руки и голову.
Оля училась в Киеве.
Потом вышла замуж за Сергея.
Он старше её на десять лет, занимается продажей квартир в новостройках, человек спокойный, основательный.
У них родилась Даринка.
Жизнь у дочери вроде бы сложилась хорошо.
Оля звонила мне ровно раз в две недели.
Вежливо.
Поздравляла со всеми праздниками.
На Новый год иногда приезжала на одну ночь.
Никогда ничего у меня не просила.
И почти ничего о себе не рассказывала.
А я смотрела на соседских детей, которые возят матерей по врачам, звонят им по несколько раз в день, спорят, ругаются, мирятся из-за всякой ерунды, — и никак не могла понять, в какой именно момент я потеряла собственную дочь.
Молния на сумке никак не хотела открываться.
Я возилась с ней минут пять, сломала ноготь, потом вспомнила, как когда-то мама натирала старые молнии свечным парафином, и сделала то же самое.
Наконец замок поддался.
Изнутри пахнуло сушёными яблоками и бабушкиным домом.
Тем особенным запахом, который способен десятилетиями жить в старых вещах.
Сверху лежала кофта.
Та самая.
Чуть длинная, связанная «на вырост», с маленькой дырочкой на локте.
Под ней лежала Ася.
Всё ещё одноглазая.
Потом фотография с Пасхи, затёртая по сгибам настолько, что моего лица почти не было видно.
А на самом дне — школьная тетрадь в клетку.
На обложке:
«Марченко Ольга, 3-Б».
Я решила, что там школьные задания.
Но внутри были записи.
«1 сентября. Мама уехала 28 августа. Сегодня пятый день».
«15 сентября. Бабушка говорит, что ты вернёшься на Новый год. Я записываю дни, чтобы ты потом знала, что я тебя ждала».
«Сегодня мне исполнилось десять. Ты позвонила. Связь была плохая».
«Вчера в школе я сказала, что ты в Италии. Оксана сказала, что ты меня бросила. Я её толкнула. Бабушку вызвали к директору».
«Не приехала».
«Не приехала».
«Я больше не считаю дни».
Дальше шли примерно двадцать пустых страниц.
А на последней странице был другой почерк.
Взрослый.
Ровный.
Синей шариковой ручкой.
«Мне тридцать три. Даринке сегодня девять».
Я сидела на полу в коридоре до самого рассвета.
В Киев я уехала первым же поездом.
Не звонила и не предупреждала.
Оля открыла дверь в домашней одежде, с полотенцем на голове.
Увидела меня — и я заметила, как у неё изменилось лицо.
Мы сели на кухне.
Она поставила чайник и даже забыла нажать кнопку.
— Почему ты молчала двадцать четыре года? — спросила я.
— А как я должна была это сказать? — Оля смотрела не на меня, а на стол. — Ты приезжала раз в два года на две недели. Привозила мне кроссовки, куртки, подарки, и все вокруг должны были радоваться. Бабушка всё время говорила: мама ради тебя столько делает. И я знала, что она права. Я всю жизнь знала, что она права.
— Я уехала, чтобы тебе было что есть.
— Я знаю, мама.
Она впервые за много лет произнесла просто «мама».
Без «Марина».
— Но мне от этого не становилось легче. Я не имела права на тебя злиться, потому что понимала, зачем ты уехала. А боль от этого никуда не девалась.
Я не знала, что ответить.
— Я эту сумку таскала за собой всю жизнь, — продолжила она. — Общежитие. Три съёмные квартиры. Потом наш дом. Сергей два раза пытался её выбросить, и мы из-за неё ругались. Я сама не понимала, зачем она мне нужна.
— Почему отдала её именно сейчас?
Оля долго смотрела в окно.
— Потому что Даринке в октябре исполнилось девять.
Она замолчала.
— Однажды она пришла из школы, бросила рюкзак в прихожей и сидит на кухне, болтает ногами. Я посмотрела на неё — и меня словно ударило. Мама, она же совсем маленькая. Она даже зубную пасту сама нормально выдавить не может.