Тётя Галя позвонила во вторник под вечер, когда Андрей уже собирался закрывать кабинет.
— Андрейка, ты бы приехал. Мать твоя совсем сдала. С сердцем плохо. Доктор говорит — до весны может и не дотянуть.
Он положил трубку и ещё около минуты сидел неподвижно. За окном офиса горели фонари, внизу шумел вечерний город, в соседней комнате надрывался телефон. А у него в груди тихо, без крика, оборвалась какая-то струна. Будто кто-то резко дёрнул её — и она лопнула.
Двадцать лет он не приезжал в родное село.
Двадцать лет — почти целая жизнь. За это время он окончил политех. Женился. Развёлся — тяжело, с судами и разделом квартиры. Потом женился во второй раз. Построил дом — не родительскую мазанку под шиферной крышей, а большой двухэтажный коттедж из кирпича, с гаражом на две машины. Вырастил сына — тот теперь учился на юридическом факультете. Прошёл путь от обычного мастера на стройке до директора собственной строительной фирмы. Сначала купил одну машину. Потом вторую. Затем заменил её на более дорогую.
Одним словом — жил.
А в деревне оставалась мать.
Деньги он отправлял исправно. А приехать — всё никак не получалось.
Поначалу звонил каждую неделю. Потом раз в месяц. Позже — только на Пасху и Рождество. А под конец — когда вспоминал.
Деньги переводил без задержек. Ежемесячно, словно зарплату. Сумма с годами увеличивалась вместе с его достатком. Мать благодарила коротко, будто виновато:
— Андрейка, не присылай так много. Мне и этого слишком много.
Но он всё равно переводил. Так ему было спокойнее. Словно расплатился.
И приехать собирался каждый год. Правда собирался. То отпуск выпадал не вовремя. То на работе срочно нужно было сдавать объект. То в доме начинался ремонт. То жену требовалось возить на процедуры. То у сына были соревнования по плаванию. Жизнь цепляла его за одежду и не отпускала — и всякий раз находилась причина, почему не сейчас, почему позже, почему следующим летом он обязательно приедет.
Так прошло двадцать лет.
Дорога, которую он не узнавал
Выехал рано утром. Путь занял почти весь день.
Сначала была трасса — ровная, широкая, с чёткой разметкой. Потом областная дорога, более узкая, вся в заплатах. Дальше начался старый разбитый асфальт с глубокими ямами. А под конец — пыльная грунтовка с колеями от тракторов.
Чем дальше он отъезжал от города, тем тише становилось за окном. Поля. Лесополосы. Редкие деревни. Покосившиеся автобусные остановки, обклеенные выцветшими объявлениями. Заброшенная ферма с обвалившейся крышей.
Он смотрел в окно и не узнавал эти места. Вроде бы родная земля, здесь прошло его детство — а всё казалось чужой планетой. Минуло двадцать лет, и окружающий мир изменился. Хотя, возможно, другим стал он сам.
За очередным поворотом показалось село.
Его родное село.
Оно будто сжалось. Стало совсем маленьким. Около тридцати домов, и у половины окна были заколочены крест-накрест. Улица пустовала. Ни одного человека. Только рыжая собака перебежала дорогу и скрылась в зарослях.
Дом стоял на прежнем месте. Но заметно осел и словно врос в землю. Крыша перекосилась. Забор местами повалился. Вдоль фундамента выросла крапива почти в человеческий рост. Но окна были чистыми. А из трубы поднимался дым.
Жива.
Андрей заглушил двигатель. Вышел из машины. Ноги почему-то стали чужими и непослушными.
И тут он увидел мать.
Она сидела на скамейке возле ворот. В том самом платке, который он помнил с детства, — тёмном, в мелкий цветочек. Руки сложила на коленях. Сидела и смотрела на дорогу.
Будто ждала.
— Здравствуй, мама.
Мать медленно подняла на него глаза. Прищурилась. Узнала.
Но не заплакала. Не вскрикнула. Не бросилась обнимать.
Лишь слегка кивнула и тихо спросила:
— Зачем ты вернулся, сынок?
«Я уже и не надеялась»
Он растерялся.
— Как это зачем? К тебе приехал. Проведать.
— Проведать, — повторила мать, словно пробуя это слово на вкус. — Двадцать лет не приезжал. А теперь вдруг решил проведать.
Она поднялась. Медленно, с трудом, опираясь рукой на скамейку. Он шагнул вперёд, чтобы помочь, но мать отвела его руку.
— Сама справлюсь.
И направилась к дому.
Вечером они сели за стол. Мать пожарила картошку с луком, принесла из погреба банку огурцов, нарезала хлеб. Всё было почти так же, как двадцать лет назад. Только разговор никак не складывался.
Андрей рассказывал. О работе, городе, сыне, новом доме. Мать слушала. Иногда кивала. Почти ничего не отвечала. И внезапно он понял: ей неинтересно слушать о его городской жизни. Она была для неё далёкой. Непонятной. И в чём-то даже чужой и враждебной.
— Мама, ты на меня обиделась?
Мать долго смотрела на него.
— Не обиделась. Я не из тех, кто умеет долго обижаться. Просто…
Она замолчала, пытаясь подобрать нужные слова.
— Просто я уже и не ждала. Думала, всё, больше меня для тебя нет.
— Мама, ну зачем ты такое говоришь…