Татьяна сняла платье с вешалки и, даже не успев как следует его рассмотреть, привычным движением перевернула ценник. Рука сделала это сама — так происходило уже тридцать лет: сначала узнать стоимость и лишь потом смотреть на всё остальное.
Четыре тысячи двести гривен.
Она осторожно вернула платье на место, словно оно могло укусить её за пальцы.
— Вы хотя бы примерьте, — окликнула продавщица, худенькая девушка с карандашом, воткнутым в причёску. — Вам этот оттенок синего очень подойдёт, я сразу вижу.
— Нет, благодарю. Я просто смотрю.
Выйдя на улицу, Татьяна застегнула куртку до самого подбородка. Сентябрь в городе выдался на редкость ветреным. Уже на остановке она заметила, что кончики пальцев всё ещё будто чувствуют ткань платья — плотную, прохладную, цвета чернил, которыми когда-то подписывала детям школьные тетради.
Маршрутка подошла почти пустой.
Татьяна села возле окна и подумала, что надевать такое платье ей, собственно, некуда. В ближайшее время не ожидалось ни свадьбы, ни юбилея, ни большого праздника. А покупать что-либо просто так, без повода и без слова «нужно», она никогда не умела.
Татьяне было пятьдесят два года.
За всю жизнь в её гардеробе не появилось ни одной вещи, приобретённой исключительно потому, что она ей понравилась.
Было платье «на выпускной Стаса».
Костюм «на свадьбу Юли».
Блузка «на семидесятилетие свекрови».
У каждой покупки имелось оправдание, почти как официальная справка.
Повседневную одежду Татьяна брала на распродажах или получала от старшей сестры, которая говорила, что «всё равно больше этого не носит».
Татьяна работала экономистом на молочном заводе. Иногда ей казалось, что привычка всё рассчитывать давно вышла за пределы служебных таблиц и проросла в саму её жизнь.
Сначала деньги уходили на детей.
Стас почти каждый сезон вырастал из новой обуви. Юля начала заниматься танцами, а танцы означали костюмы, поездки на конкурсы и постоянные взносы.
Потом Виталий захотел отремонтировать кухню «как у нормальных людей, с хорошими фасадами». Ради этого Татьяна два года брала домой дополнительные отчёты и работала по вечерам.
Затем родилась внучка Злата, и все средства, которые можно было считать лишними, незаметно превращались в подгузники, развивающие игрушки и детскую одежду на вырост.
На полке в ванной уже третий год стояла дорогая банка крема — подарок Юли на день рождения. Татьяна берегла её «для особого случая».
Прошлой весной она обнаружила, что срок годности закончился.
Молча выбросила банку и никому ничего не сказала.
Почему-то ей было стыдно перед самой собой.
А весной из её жизни ушёл Виталий.
Он не кричал, не обвинял её и не устраивал сцен.
Просто однажды мартовским вечером сел за кухонный стол, повертел в ладонях любимую чашку и произнёс:
— Тань, я устал. Мне уже пятьдесят пять. Хочу успеть немного пожить для себя, пока ещё есть возможность.
Сначала она решила, что муж снова говорит о лодке, которую давно мечтал купить для рыбалки.
Татьяна уже начала мысленно подсчитывать, смогут ли они позволить себе такую покупку.
— Я переберусь в мамину квартиру, — продолжил он. — Так будет лучше для нас обоих.
Через неделю Виталий вывез дрель, удочки, телевизор из спальни и комплект зимних шин.
Ключи оставил на столе возле той самой чашки.
Татьяна долго смотрела на них и думала почему-то не об ушедшем муже.
Её не отпускала другая мысль: в пятьдесят пять лет Виталий решил начать жить для себя.
А она в свои пятьдесят два даже не представляла, как это делается.
В первые недели труднее всего ей было вовсе не по вечерам, хотя окружающие предупреждали именно об одиночестве после наступления темноты.
Самым сложным местом оказался супермаркет.
Татьяна стояла между стеллажами с продуктовой корзиной в руках и никак не могла вспомнить, какую еду любит сама.
На протяжении тридцати лет она покупала то, что нравилось Виталию: гречневую крупу, печень, копчёную колбасу и крепкий чёрный чай в больших упаковках по сто пакетиков.
Но что любила Татьяна?
Когда-то, ещё в студенческие годы, она могла съесть за вечер два граната. Разламывала плоды руками, а красный сок стекал по пальцам к запястьям.
В тот день она положила в корзину один гранат стоимостью сто восемьдесят девять гривен.
Возле кассы едва не отнесла его обратно.
Вечером Татьяна сидела у окна, медленно вынимала зёрна и плакала, сама не понимая причины.
Возможно, из-за Виталия.
А может, из-за того, насколько трудно оказалось разрешить себе один единственный гранат.
Через несколько дней коллега Неля, женщина с острым языком и неизменной привычкой щедро угощать всех чаем, задала ей прямой вопрос:
— Таня, когда ты в последний раз покупала что-нибудь именно для себя? Я сейчас не о носках с рынка. Что-то такое, что радует.
— А зачем? Меня и так всё устраивает.
— «Устраивает», — передразнила Неля. — Ты этот кардиган носила ещё тогда, когда я только устроилась сюда. А работаю я, между прочим, уже девять лет.