Именно здесь когда-то рос мамин пион. Огромный, занимавший почти половину цветника, с густыми тёмно-малиновыми цветами. Каждую весну бутонов распускалось столько, что мама раздавала букеты всем соседям на улице. Мамы не стало четырнадцать лет назад, а пион продолжал расти. Только в последние годы куст начал вырождаться, цветы стали мельче, и этой весной Вера наконец решилась его пересадить. Осторожно выкопала, поместила в большой горшок и поставила за сараем, а освободившееся место заняла новыми сортовыми саженцами из питомника.
— Ты уж не обижайся, мамочка, — прошептала она тогда, уплотняя землю вокруг молодых растений. — Пусть здесь теперь будет красиво.
И вот теперь вся эта красота лежала кучками вдоль дорожки.
На следующее утро Тамара пришла сама. Не к калитке, а прямо к забору, возле которого Петрик проделал себе лаз. Издалека показала новый ошейник.
— Кожаный, с колокольчиком. Теперь хотя бы услышишь, когда он пробирается к тебе.
— И что мне с того, что услышу? — проворчала Вера. — Всё равно ведь не догоню.
Звон колокольчика в то утро пришлось слушать почти сразу. Он зазвенел под забором ещё до того, как Тамара успела вернуться на крыльцо, а спустя минуту пёс уже хозяйничал на клумбе.
Причём не возле уцелевших кустов. И даже не там, где земля была наиболее рыхлой.
Петрик снова копал ровно в той же яме, которую Вера накануне тщательно засыпала и полила.
Он работал с таким отчаянным усердием, будто от этого зависела вся его собачья судьба. Земля разлеталась из-под лап двумя фонтанами, колокольчик беспрерывно звенел, Петрик громко сопел, а Тамара уже бежала обратно, придерживая халат обеими руками.
— Петрик! Петрик, немедленно домой!
Но Вера на этот раз кричать не стала.
Она отправилась в сарай, вернулась с лопатой и остановилась возле ямы.
— Ты что задумала? — Тамара замерла посреди двора.
— Хочу выяснить, что он здесь ищет. Второй день подряд рвётся на одно и то же место, словно нефтяное месторождение обнаружил.
Увидев лопату, Петрик уселся на краю ямы и с любопытством склонил голову набок. Всем своим видом показывал: наконец-то хоть кто-то понял, что нужно делать.
Вчерашняя рыхлая земля поддавалась легко. На глубине одного штыка почва стала плотнее и темнее. Ещё половина штыка — и лезвие неожиданно наткнулось на что-то твёрдое.
Раздался глухой металлический звон, похожий на звук пустого ведра.
Вера застыла.
Тамара, которая каким-то образом уже оказалась по эту сторону забора, присела на корточки. Как она успела пролезть, Вера так и не поняла.
— Камень?
— Камни так не звенят.
Дальше они разгребали землю руками. Вдвоём, плечом к плечу, словно впервые за все тридцать два года соседства оказались настолько близко друг к другу. Тамара отбрасывала комья земли, Вера осторожно поддевала края находки, а Петрик пытался помогать и лишь мешал обеим.
Спустя несколько минут они извлекли из земли небольшую ржавую жестяную коробочку из-под леденцов. На крышке ещё можно было различить почти стёршийся рисунок: девочка в платочке с корзинкой черешен.
Крышка никак не открывалась.
Вера сходила на веранду за ножом, поддел край, и наконец металл поддался с сухим щелчком.
Внутри лежали несколько фотографий, серебряный медальон на тонкой цепочке и конверт. Всё было заботливо завёрнуто в кусочек клеёнки. Бумага успела пожелтеть, но не размокла. Кто-то очень старался сохранить содержимое коробочки от времени и сырости.
Вера достала верхнюю фотографию и надолго замолчала.
На снимке возле реки стояла молодая девушка с длинной косой через плечо, в светлом платье в горошек. Она смеялась, щурясь от яркого солнца.
Вера узнала эту улыбку.
Узнала косу, которую позднее помнила уже совершенно седой.
И узнала ткань в горошек: из того самого платья мама когда-то сшила ей, ещё маленькой девочке, фартук.
— Это моя мама, — наконец произнесла Вера. — Здесь ей, наверное, лет восемнадцать.
Рядом с девушкой стоял высокий парень в вышиванке. Непослушный чуб торчал вверх, руки были засунуты в карманы.
Он даже не смотрел в объектив.
Он смотрел только на Вериную маму.
Этого молодого человека Вера никогда раньше не видела. И мама ни разу о нём не рассказывала.
Она уже собиралась сказать об этом вслух, когда услышала рядом тихий испуганный вздох Тамары.
Соседка держала в руках конверт.
На нём аккуратным, старательным почерком было написано:
«Петру Ковальчуку. Лично в руки».
— Это папа, — едва слышно прошептала Тамара. — Вера… Это ведь мой отец.
Они присели на скамейку возле забора.
На ту самую, где когда-то любил проводить вечера Тамарин отец.
И только теперь Вера вспомнила, что он всегда садился лицом к их двору. Раньше ей казалось, что оттуда просто удобнее любоваться закатом.
Медальон открылся без усилий.
Внутри не оказалось ни фотографии, ни локона волос. Только две выгравированные буквы — «Г» и «П» — и дата: 1961 год.
— Ганна и Пётр, — тихо сказала Вера. — Мою маму ведь Ганной звали.