— Я помню, как звали твою маму, — ответила Тамара. — Она меня вареники лепить учила, пока моя мать на базар ездила.
Конверт оказался незапечатанным.
Внутри лежал один клетчатый листок, вырванный из школьной тетради.
Читать взялась Тамара: Вера оставила очки дома, а сил идти за ними сейчас совершенно не было.
«Петрусь.
Я долго думала, каким образом передать тебе это письмо, а потом поняла, что никогда его не отдам. Потому что ты прочитаешь, придёшь ко мне, и твой отец снова поссорится с моим из-за того колышка на границе участков. Только теперь они разругаются уже навсегда.
Мой папа сказал, что никто из нашего двора не выйдет замуж за человека по ту сторону забора. Твой отец сказал то же самое.
Я не могу ослушаться папу, Петрусь. Ты ведь знаешь мой характер.
Медальон, который ты подарил мне на Купалу, оставлю здесь. Носить его не смогу, а вернуть тебе не хватит сил. Фотографии тоже спрячу.
А сверху посажу пион, который ты принёс из сада своей бабушки.
Если цветок приживётся, значит, всё, что между нами было, случилось не напрасно.
Будь счастлив.
И оставайся рядом, если сможешь. Мне будет спокойнее от одной мысли, что ты живёшь за соседним забором.
А может быть, когда-нибудь наши дети будут смеяться над тем, что из-за узенькой полоски земли шириной всего в ладонь мы так и не смогли стать одной семьёй.
Пусть хотя бы они между собой не ссорятся.
Твоя Ганя».
Тамара медленно опустила письмо на колени.
Обе долго молчали.
Во дворе Веры закукарекал петух — как всегда, совершенно некстати. Но на этот раз никто даже не подумал возмущаться.
— Полоска земли шириной в ладонь, — задумчиво повторила Вера. — Тамара, да ты ведь каждую весну именно её рулеткой измеряешь.
— А ты каждую весну обвиняешь меня, будто я по ночам передвигаю межевой колышек, — Тамара улыбнулась сквозь слёзы. — Тридцать два года, Верочка. Мы с тобой тридцать два года выясняли, кто из нас прав. А они ведь из-за того же самого…
Она не смогла договорить.
Вера неловко обняла соседку за плечи. Раньше ей никогда не приходилось делать ничего подобного.
И Тамара не отстранилась.
— Знаешь, что папа говорил каждую весну? — спросила она, вытирая глаза рукавом халата. — Что самые красивые пионы на всей улице растут у Ганны. А я думала, он специально поддразнивает мою маму, потому что у неё пионы никак не приживались.
Вера внезапно поднялась.
— Подожди меня.
Она почти бегом направилась за сарай.
Мамин пион, выкопанный месяц назад и пересаженный в горшок, стоял в дальнем углу. Выглядел он немного поникшим, но оставался живым.
И на его веточках впервые за несколько последних лет набухли три крупных, крепких бутона.
Вера присела рядом и долго смотрела на них.
— Прости меня, мамочка, — тихо прошептала она. — Я ведь ничего не знала.
Тем же вечером старый мамин пион вернули на прежнее место.
Копали вместе.
Тамара принесла собственную лопату, потому что Верины инструменты, по её мнению, были совершенно тупыми.
И Вера даже не попыталась возразить.
Новые сортовые пионы из питомника она рассадила вдоль общего забора. Половину кустов оставила со своей стороны, а остальные высадила у Тамары.
— Ты что делаешь? — удивилась соседка. — Они же по четыреста гривен каждый стоят!
— Считай, что ты уже расплатилась, — ответила Вера. — Твой Петрик нашёл то, чего мы с тобой и за сто лет никогда бы не обнаружили.
А в воскресенье Тамарин зять, которого позвали помочь «буквально на часок», прорезал в общем заборе небольшую калитку.
Деревянную, аккуратную, с защёлкой с обеих сторон.
Чтобы соседки могли беспрепятственно ходить друг к другу на чай.
И чтобы Петрику больше не приходилось пробираться под забором.
Хотя он, разумеется, продолжал пользоваться старым лазом.
Фотографию возле реки Вера вставила в рамку и поставила на кухне.
Медальон Тамара долго рассматривала, осторожно поворачивая в пальцах. Потом вернула его в старую жестяную коробочку из-под леденцов.
— Пусть остаётся там, где его когда-то оставили Ганя и Петрусь, — сказала она. — То есть у нас обеих.
Договорились хранить коробочку по очереди: один месяц у Веры, следующий у Тамары.
Письмо перечитывали так часто, что уже через неделю клетчатый листок начал протираться на сгибах.
Соседки сидели на скамейке, каждая в своих очках.
Тамара читала вслух, а Вера поправляла её, когда та сбивалась, потому что уже выучила каждую строчку наизусть.
И именно в тот момент, когда прозвучали слова «Пусть хотя бы они между собой не ссорятся», из-под яблони донёсся знакомый звон колокольчика и шорох разбрасываемой земли.
Обе женщины одновременно подняли головы.
Под старой папировкой — той самой яблоней, из-за которой они когда-то столько ругались, — Петрик с невероятным воодушевлением рыл новую яму.
— Тамара, — медленно произнесла Вера, снимая очки. — А твой отец случайно ничего не закапывал под этой яблоней?
Тамара задумалась ровно на секунду.
— Неси лопату.