— Тарас Петрович, вы опять считаете так, будто мешки с цементом на машину грузите. Раз-два-три, а не РАЗ! ДВА! ТРИ!
Соломия, преподавательница, которой на вид было не больше двадцати пяти, смеялась совершенно беззлобно. Тарас тоже улыбнулся, хотя рубашка на спине уже промокла, а левая нога снова шагнула не туда.
В зале дома культуры пахло краской и пылью от тяжёлых бордовых штор. Батареи едва согревали помещение, октябрь выдался холодным, и с самого утра на стёклах серебрился иней. Вдоль стены рядами стояли стулья, оставшиеся после вчерашнего концерта самодеятельности. В большом зеркале напротив Тараса отражался шестидесятипятилетний мужчина в праздничных туфлях — в тех самых, в которых он когда-то выдавал замуж дочь. Руки этого мужчины по-прежнему не знали, куда себя деть.
— Левую ладонь положите мне на плечо. А правую держите вот так, будто в ней сидит воробей. Только не сожмите его.
Воробья Тарас представить мог. Всю жизнь он держал в руках молоток, рубанок, кельму, гаечные ключи на семнадцать и на девятнадцать. А вот как держать женскую руку, чтобы женщине было удобно и легко, его никто никогда не учил.
Третью неделю он приходил сюда по вторникам и четвергам. И третью неделю дома об этом никто ничего не знал.
Всё началось с калитки. В конце сентября у неё разболталась петля, и Тарас вышел во двор с маслёнкой и отвёрткой. Ирина сидела на лавочке возле забора вместе с соседкой Валентиной. Обе лущили фасоль, складывая зёрна в миски на коленях, и не замечали ни его, ни скрипучей калитки.
— Знаешь, Валя, о чём я мечтала в молодости? — неожиданно сказала Ирина. — Научиться танцевать вальс. Настоящий. Чтобы платье кружилось.
— Ты? — рассмеялась Валентина. — А почему же не научилась?
— Когда было учиться? Сначала Оленка родилась, через два года Андрейко. Потом огород, корова, свекровь. Затем появились внуки. Да и с кем бы я танцевала? Мой Тарас на свадьбах всегда возле столов: то лавку принести, то бочку подкатить. Танцы — это не его.
Она произнесла это легко, без малейшего упрёка, словно говорила о погоде. Валентина хмыкнула, и разговор быстро перешёл на цены на лук на рынке.
А Тарас так и остался стоять возле калитки с отвёрткой в руке, хотя винт давно уже был закручен.
В тот вечер он долго не мог уснуть. Лежал в темноте и вспоминал подарки, которые дарил Ирине за сорок два года совместной жизни. Стиральную машину, которую сам привёз из районного центра на Степановом прицепе и занёс в дом, пока Ирина придерживала дверь. Газовую плиту с духовкой, потому что старая уже едва держалась. Тёплые овчинные сапоги, когда Ирина однажды обмолвилась, что на рынке в резиновых обуви мёрзнут ноги. И цветы раз в год, на Восьмое марта: три тюльпана с рынка, завёрнутые в прозрачный целлофан.
Всё нужное. Всё практичное. Всё для дома.
Ирина благодарила его за каждый подарок и никогда ничего не просила. А теперь Тарас лежал в темноте и впервые подумал, что за сорок два года ни разу не спросил её, чего она хочет не для дома и семьи, а лично для себя.
К рассвету он уже знал, что будет делать.
Объявление о танцевальном кружке для взрослых висело на двери дома культуры рядом с расписанием библиотеки. Тарас прочитал его трижды. Два раза отходил к магазину напротив, делал вид, что рассматривает витрины, а потом возвращался. Только на третий раз он наконец потянул дверь.
Соломия внимательно его выслушала и ни разу не улыбнулась. Позже Тарас был ей за это особенно благодарен.
— На годовщину, говорите? Сколько у нас времени?
— Три недели. Может, чуть больше.
— Успеем, — уверенно ответила она, и Тарас почти поверил в её слова.
Дома нужно было что-то объяснить. Выдумывать Тарас не умел и не любил, поэтому выбрал самое правдоподобное объяснение: его давний товарищ Степан Маркович перестилает пол в летней кухне и попросил помочь.
Самому Степану Тарас рассказал всё как есть. Тот несколько секунд молчал, а потом расхохотался так громко, что кот, сидевший на подоконнике, спрыгнул на пол.
— Ты? Вальс? Тарас, ты ведь на выпускном у внука полвечера простоял у стены!
— Поэтому и пошёл, — буркнул Тарас.
Степан перестал смеяться и дружески похлопал его по плечу.
— Иди уже, танцор. Если Ирина спросит, скажу, что ты мне половину кухни переложил. Ещё и похвалю.
Ирина спросила только один раз, не голоден ли он там. После этого по вторникам и четвергам стала складывать ему в сумку пирожки с капустой — «для Степана». Но пирожки Тарас съедал сам, сидя на лавочке возле дома культуры, потому что после занятия был голоден так, будто целый день провёл на строительных лесах.
Труднее всего оказалось не запомнить движения. Самым сложным было заставить тело слушаться. Ноги, привыкшие уверенно стоять на лестнице, отказывались плавно скользить по паркету. Спина после трёх кругов начинала напоминать о каждом мешке, который Тарас когда-либо поднимал. Вечером он осторожно опускался на кровать, а Ирина спрашивала:
— Что, у Степана доски тяжёлые?