— Пап, дело не просто в должности. Это будет целое направление, за которое я сама стану отвечать…
— Да слышу я тебя, — перебил он, опуская чашку. — Я уже полгода за тобой наблюдаю. Сидишь здесь, а мыслями всё время там. Телефон из рук не выпускаешь. Слишком уж много у тебя этой работы, Лиза.
— А жить-то ты когда собираешься? — негромко добавила мама. — Тебе уже двадцать девять. У Галины Ивановны внучке три годика исполнилось. А ты всё возишься с чужими квартирами.
— Мам, но я ведь живу! Мне действительно нравится моя работа.
Ольга Семёновна вытерла ладони кухонным полотенцем, присела напротив дочери и заговорила мягким, почти убаюкивающим голосом.
Таким же тоном она когда-то уговаривала маленькую Лизу доесть утреннюю кашу.
— Послушай меня внимательно. Галина Ивановна собирается открывать второй салон. Косметология, маникюр и всё остальное. Ей нужна администратор. Рабочий день с девяти до шести, выходные свободные. Никаких нервотрёпок, никаких строителей и застройщиков. И от нас всего две остановки. Я уже поговорила с ней, она готова тебя принять.
Лиза поставила чашку на стол с такой осторожностью, будто фарфор мог расколоться от малейшего прикосновения.
— Ты уже обсуждала моё трудоустройство с Галиной Ивановной?
— А что здесь удивительного? Я же твоя мать!
В тот день Лиза так и не занялась установкой шланга.
Сказала, что не захватила нужный инструмент, и уехала гораздо раньше обычного.
Мама вручила ей баночку ещё тёплого яблочного варенья, заботливо завёрнутую в старую газету.
Всю следующую неделю родители звонили каждый день.
Мама набирала утром, когда Лиза ехала на очередной объект:
— Ну что, ты уже решила? Галина интересуется.
Отец звонил вечером и ограничивался одним коротким вопросом:
— Ну?
Лиза отвечала, что пока размышляет.
И это была правда.
Во вторник она стояла посреди пустой квартиры на девятом этаже, где молодые супруги мечтали сделать кухню оливкового цвета, и внезапно поняла одну важную вещь.
Её возмущало вовсе не то, что родители не одобряют повышение.
По-настоящему страшило другое: она слишком хорошо понимала, насколько легко могла бы снова уступить.
Ведь так всегда было гораздо проще.
Сказать «хорошо».
Купить крышки.
Вымыть окна.
Не видеть обиженного маминого лица.
Не сталкиваться с тяжёлым отцовским молчанием, которое порой ранило сильнее любых упрёков.
В четверг вечером Лиза приехала к родителям без предупреждения.
Они сидели на кухне.
И по тому, как резко оборвался их разговор при её появлении, девушка сразу поняла: к этой встрече они подготовились заранее.
— Присаживайся, — сказал Сергей Васильевич. — Мы тут с матерью всё обсудили.
Но Лиза осталась стоять.
— Завтра пойдёшь к директору и откажешься от предложения. А в понедельник отправишься к Галине, — продолжил отец ровным, безапелляционным голосом.
Так он когда-то разговаривал с подчинёнными на заводских совещаниях.
— А если не согласна, тогда езжай к своим застройщикам и по субботам больше сюда не приезжай. Ни с крышками, ни без них. Раз тебе там дороже, чем дома.
Мама отвернулась к окну и сделала вид, что плачет.
На кухне отчётливо тикали настенные часы.
Те самые, с разноцветными тарелочками вместо цифр, под которыми Лиза в детстве делала домашние задания.
На холодильнике по-прежнему лежала коробка со шлангом.
Лиза подошла, взяла её, открыла, достала шланг и, немного повертев его в руках, положила перед отцом.
— Нет, — спокойно произнесла она.
Слово прозвучало настолько непривычно, что девушка на мгновение сама прислушалась к своему голосу.
Судя по выражению лиц родителей, они тоже не сразу поверили услышанному.
— Нет, папа. Я не собираюсь отказываться. Шесть лет я шла к этой должности. Начинала с обычных телефонных звонков. Я заслужила это повышение собственным трудом. Мне никто ничего просто так не подарил.
— Лизочка… — попыталась вмешаться мама.
— Мам, я очень вас люблю. И обязательно буду приезжать. Но не каждую субботу к восьми утра и не ради покупок, которые можно сделать в магазине за углом. А шланг, пап, ты установишь самостоятельно. Там всего две гайки. Помнишь, как когда-то собрал мне велосипед, имея только одну отвёртку? Я ведь помню.
Она наклонилась и поцеловала маму в макушку.
От её волос пахло яблоками и лаком для волос.
После этого Лиза развернулась и вышла.
Сев в машину, она ещё долго не решалась повернуть ключ зажигания.
Пальцы мелко дрожали.
Девушка то неожиданно смеялась, то вытирала слёзы рукавом куртки.
На лобовое стекло ложились первые капли холодной осенней мороси.
Ей было страшно.
Но одновременно она испытывала удивительное облегчение.
Так бывает, когда долго несёшь неподъёмную сумку и наконец позволяешь себе поставить её на землю.
В пятницу Лиза подписала приказ о своём назначении.
Следующие три недели отец ни разу ей не позвонил.
Мама иногда набирала номер, но разговаривала коротко и осторожно, словно делала это тайком.