Она шла и считала шаги. Так же, как когда-то в детстве, когда каждый день добиралась пешком за десять километров в школу в соседнюю деревню. Раз, два, три… до ста — остановиться, отдышаться. Раз, два, три… снова до ста — и опять передышка. В голове сами собой сменяли друг друга то слова «Отче наш», то старая песня о зелёном орехе, то давняя фраза Николая: «Ты, Анна, у меня крепкая. Ты всё выдержишь».
И она действительно выдерживала.
Примерно на десятом километре ноги словно предупредили её, что дальше могут уже не вынести. Старые, изношенные, тяжёлые, будто совсем чужие. Сердце колотилось где-то под самым горлом. Женщина присела на бетонную плиту возле поворота, достала из узелка кусок хлеба — ещё за ужином спрятала его за пазуху. Медленно пожевала. Запила водой из небольшой бутылочки из-под лекарства, которую тоже предусмотрительно взяла с собой.
А потом снова поднялась.
На пятнадцатом километре её догнал грузовик. Машина резко затормозила, колодки пронзительно завизжали. Из кабины высунулся совсем молодой парень, лет двадцати, с испуганным выражением лица.
— Бабушка! Вы что здесь делаете?! Вы откуда взялись? Ночь же на дворе!
— Домой иду, — спокойно ответила она.
— Какой домой?! Вы же здесь замёрзнете! Садитесь, я вас подвезу куда скажете!
— Не замёрзну, — тихо сказала Анна Петровна. — Езжай, сынок. Езжай своей дорогой.
Парень уже собирался выйти, взять старушку под руку и буквально силой посадить в кабину. Но она посмотрела на него так, что он почему-то остановился. Посидел несколько секунд, закрыл дверцу и тронулся дальше. В зеркале заднего вида ещё долго виднелась маленькая фигурка, медленно шагающая по обочине в ночной темноте.
А она продолжила путь.
Рассвет встретил её возле развилки.
Солнце медленно выбиралось из-за лесополосы — красное, холодное, совершенно не согревающее. Где-то запели первые птицы. Небо постепенно становилось светлее, обещая ясный, но морозный день. Она немного постояла, глядя на восток. Затем свернула с трассы на полевую дорогу — ту самую, по которой ходила практически всю свою жизнь.
До дома оставалось восемь километров.
Здесь уже всё было знакомым и родным. Старые ивы возле пересохшей канавы. Небольшой мостик через ручей — скрипучий, с одним поручнем, который когда-то ремонтировал Николай. Берёзовая рощица, где она ещё молодой вместе с подругами косила сено и пела песни.
С каждым новым километром шаг становился всё медленнее. Останавливаться приходилось всё чаще. Но окончательно она не останавливалась.
За два километра до деревни потерялась одна калоша. Анна Петровна наступила в лужу, наполненную ледяной водой, и обувь глубоко засосало грязью. Потянула — не выходит. Попробовала ещё раз — бесполезно. Тогда просто махнула рукой и пошла дальше, оставив одну ногу лишь в шерстяном носке. Замёрзшая земля колола ступню, резала и обжигала холодом. Но женщина продолжала идти.
И наконец за очередным поворотом появилась окраина села.
Всё здесь было по-прежнему. Дома. Заборы. Дым, поднимающийся из труб. Где-то залаяла собака, в другом дворе прокричал петух. А потом она увидела собственный дом — с резными наличниками, которые Николай когда-то вырезал своими руками, с покосившимся крыльцом, с пустым огородом, перекопанным перед зимой.
Она медленно подошла. Положила ладонь на калитку.
И только в этот момент заплакала.
Тарас нашёл мать спустя час.
Звонок из дома престарелых разбудил его около шести утра.
— Ваша мать исчезла. Ночью. В туалете обнаружили открытое окно.
Он вскочил с кровати как ошпаренный. Позвонил в полицию. Выбежал к машине, даже не переодевшись — просто накинул куртку поверх футболки. Ирина что-то кричала ему вслед с порога, но он её уже не слышал.
Он мчался по трассе и почти ни о чём не думал — только чувствовал. Страх. Стыд. И ещё какое-то третье чувство, которому он не хотел давать название, потому что тогда становилось совсем невыносимо.
У поворота в сторону села стоял полицейский «Опель». Тарас резко затормозил и выскочил из автомобиля.
— Нашли?!
— Нашли, — ответил старший сержант, уже немолодой мужчина. — У неё дома. На крыльце сидит.
— Живая?
— Живая. Только… — сержант запнулся и отвёл глаза. — Вы там с ней… поосторожнее. По-доброму.
Тарас толком не понял, что тот имеет в виду. И сразу побежал к дому.
Мать сидела на крыльце. Одежда вся в грязи, на одной ноге калоша, вишнёвая косынка съехала почти до самых бровей. Вторая ступня была босой, чёрной от земли и в нескольких местах расцарапанной до крови. Она сидела и молча смотрела, как сын бежит к ней через двор.
И вдруг он остановился. Просто не смог сделать ни единого шага дальше.
— Мам, — с трудом выдавил Тарас. — Ну зачем ты так? Как ты смог… тридцать семь километров…
Она ничего не ответила. Потом медленно развязала свой узелок, достала из него что-то, аккуратно завёрнутое в чистый платок, и протянула сыну.
— На. Возьми.
Он взял свёрток. Развернул.