Десять тысяч гривен лежали у неё в небольшом узелке с того самого дня, когда умер муж. Купюры были аккуратно завёрнуты в чистый платок и стянуты серой резинкой от банки. Она не брала оттуда ни копейки. Ни на лекарства, ни на дрова, ни на праздничный пирог для внуков. Эти деньги женщина откладывала на собственные похороны — чтобы потом никому не стать обузой. О тайнике не знал никто. Даже её родной сын.
А сын в это время вёз её в дом престарелых.
Был конец ноября, и на улице стояла та самая беспросветная серость, когда небо, поля и дорога будто сливаются в одно мокрое пятно. Мелкий дождь словно не падал, а просто висел в воздухе. Дворники на «Ланосе» мерно двигались из стороны в сторону, размазывая по стеклу мутную влагу.
Анна Петровна сидела рядом, на пассажирском месте, маленькая и удивительно прямая. На голове была её лучшая косынка — вишнёвая, с кисточками, которую Николай когда-то привёз ей ещё молодой из самой Прибалтики. Она не спрашивала, куда они направляются. Не плакала. Просто смотрела в окно на голые лесополосы, чёрные раскисшие поля и редкие дома вдоль трассы, где кое-где уже зажигался свет.
Сын украдкой поглядывал на мать. И внутри у него что-то неприятно тянуло и жгло. Но решение уже было принято. Ещё позавчера, после того как Ирина в очередной раз сказала: «Тарас, я больше так не могу».
— Мам, — заговорил он, не отрывая взгляда от дороги. — Ты пойми меня правильно. Мы с Ириной целыми днями на работе. Дети в столице, у них свои заботы. А ты дома одна. Вдруг что-нибудь случится? Упадёшь, не дай Бог. А там и уход есть, и специалисты, и люди рядом. И кормят нормально.
Мать молча кивнула.
И больше ничего не сказала.
Учреждение находилось на окраине районного центра — двухэтажное кирпичное здание, похоже, когда-то бывшее конторой какого-нибудь совхоза. На окнах первого этажа стояли решётки. Внутри пахло варёной капустой и чем-то больничным, отчего сразу хотелось развернуться и выйти обратно на улицу.
По коридору медленно ходили старики. Кто-то был в халате, кто-то в спортивных штанах. Одна бабушка сидела под окном и раскачивалась вперёд-назад, крепко обняв себя руками. Другая спала в кресле, запрокинув голову.
— Вот видишь, — нарочито бодро произнёс Тарас, хотя к концу фразы голос его слегка дрогнул. — Здесь чисто. И тепло.
Анна Петровна стояла посреди холла. Маленькая. С узелком в руках — сын даже не позволил ей собрать чемодан, сказав: «Там всё дадут, не нужно брать лишнего». Она медленно оглядела коридор. Стариков. Решётки. А потом посмотрела сыну прямо в глаза.
— Домой хочу.
— Мам…
— Тарасик, отвези меня обратно. Я мешать тебе не стану. Буду тихонько сидеть в своей комнате. Ты меня даже не услышишь.
Он отвернулся к окну. За стеклом всё так же висела холодная серая морось.
— Не могу, мам. Так будет лучше. Поживи здесь немного. Привыкнешь.
Она несколько секунд молчала. Потом очень тихо спросила:
— А приезжать будешь?
— Конечно. На выходных обязательно приеду.
Он уехал. А она осталась.
Первые три дня она вела себя спокойно. Ни на что не жаловалась, не плакала. Ела всё, что приносили. Ложилась спать тогда, когда выключали свет. Одна из санитарок даже сказала другим:
— Спокойная старушка. Не то что некоторые.
Только её спокойствие на самом деле не было спокойствием. Это скорее было затишье перед чем-то неизбежным.
На четвёртую ночь, когда коридоры окончательно стихли, а за окнами сгустилась темнота, Анна Петровна поднялась с кровати. Одевалась при слабом свете уличного фонаря — медленно и очень осторожно, стараясь, чтобы пружины не скрипнули. Натянула одну кофту поверх другой. Чулки. Резиновые калоши на шерстяные носки. Повязала вишнёвую косынку. Тот самый узелок крепко привязала к поясу под одеждой.
В туалете в дальнем конце коридора одно окно оказалось без решётки. Первый этаж. Она осторожно открыла створку, придвинула табурет, забралась на подоконник — и медленно спустилась наружу, прямо в сырую ночную темноту.
Ей было девяносто два года.
Окраина райцентра. Последний фонарь остался далеко позади, а дальше началась такая непроглядная темнота, какой в городе почти не бывает. По обеим сторонам тянулись лесополосы. Впереди — пустая трасса.
Она остановилась на обочине и немного перевела дыхание. Где-то за спиной остался тот дом с решётками. Ещё дальше — сын и его Ирина. А впереди была длинная дорога. Тридцать семь километров до родного села. Эту трассу она знала почти наизусть — сколько раз её возили по ней то в больницу, то на рынок.
Анна Петровна пошла.
Лесополосы по краям дороги возвышались чёрными стенами. Ни одной машины, ни единого света фар. Только шелест голых веток над головой и её собственные шаги — короткие, медленные, шаркающие. Калоши оставляли на мокром асфальте тёмные следы, которые почти сразу исчезали.