Наталья несколько минут неподвижно смотрела на экран. Потом выключила телефон и положила его дисплеем вниз.
— Ничего, — тихо сказала она самой себе. — Ещё получишь по заслугам.
На воскресный обед Наталья пригласила всю семью. Приготовила несколько салатов, запекла мясо, напекла две большие миски пирожков — с капустой и маком. Заварила липовый чай, достала нарядную скатерть с вышитыми цветами.
Вадим, как обычно, приехать «не смог из-за работы». Зато Люда явилась вместе с Сашей.
Тринадцатилетний Саша за лето так вытянулся, что стал выше бабушки. Но характер у него остался прежним: спокойный, наблюдательный мальчишка с постоянно взъерошенными волосами и руками, которым непременно требовалось что-нибудь мастерить.
Он поцеловал Ганну Павловну в щёку, схватил пирожок и сразу поинтересовался у дяди Виктора, не выбросил ли тот сломанный радиоприёмник.
— Сашенька, — ласково произнесла Наталья, — приёмник лежит в комнате на шкафу. Отвёртка рядом. Иди занимайся, а мы пока поговорим о скучных взрослых делах.
Уговаривать мальчика не пришлось.
Люда тем временем рассказывала о работе Вадима, о подорожании продуктов на рынке и соседке, которая завела уже третьего кота. Ганна Павловна согласно кивала, подкладывала гостям пирожки, а сама почти ничего не ела.
Наталья подлила всем чаю, устроилась напротив золовки и совершенно спокойным голосом, будто невзначай, поинтересовалась:
— Люда, как поживают ваши соседи снизу? Потолок уже покрасили? Вы с ними рассчитались?
— Какие соседи? — искренне удивилась Людмила, приподняв брови.
Пирожок так и застыл у неё в руке.
И в эту секунду Ганна Павловна побледнела.
Это заметили все. Её лицо стало серым, словно ноябрьское небо за окном. Пальцы настолько крепко сжали чашку, что чай едва не выплеснулся на праздничную скатерть.
Люда перевела взгляд с матери на Наталью, затем посмотрела на брата. И вдруг всё поняла.
— А-а-а, — протянула она. — Так вот оно что… Мам, ты им рассказала?
— Мама ничего нам не рассказывала, — негромко ответил Виктор. — Ты сама всё продемонстрировала. На фотографии возле бассейна.
Людмила вспыхнула. И почти сразу её смущение сменилось возмущением.
— Ну и что такого? Я ведь её не заставляла! Мама сама дала деньги! Разве я не заслужила нормального отдыха хотя бы раз в несколько лет? Вы с Витей каждое лето на своей даче возитесь, у вас свои удовольствия, а мы…
— Ты сказала матери, что затопила соседей, — перебил Виктор.
Он говорил тихо, не повышая голоса, и от этого каждое слово звучало ещё тяжелее.
— А что я должна была сказать? «Мамочка, дай денег на гостиницу»? Да она бы ни за что не согласилась!
— Согласилась бы, — едва слышно произнесла Ганна Павловна.
В комнате повисла такая тишина, что из-за стены отчётливо доносилось, как Саша что-то откручивает отвёрткой.
И тут Наталья больше не смогла сдерживаться.
— Мама, хватит отдавать им всю свою пенсию! — воскликнула она громче, чем собиралась, и сама испугалась собственного голоса. — Вы ходите в дырявой обуви! У вас в холодильнике одно-единственное яйцо! Сколько это может продолжаться?
Ганна Павловна подняла на невестку глаза. Губы её задрожали. Она попыталась что-то произнести, но слова не шли. Тогда женщина закрыла лицо ладонями, и её плечи начали мелко вздрагивать.
Виктор немедленно поднялся, обошёл стол, сел рядом с матерью и крепко обнял её.
Позже он признается Наталье, что за всю жизнь ни разу не видел, чтобы мама плакала. Ни единого раза.
— Сорок лет не плакала, — прошептала Ганна Павловна сквозь слёзы. — Когда Людочку родила, сказала себе: всё, Ганна, теперь ты мать. Тебе плакать нельзя.
Люда резко вскочила со стула и схватила сумку.
— Ну конечно! Теперь я у вас самая плохая! Саша! Собирайся, мы уходим!
Мальчик вышел из комнаты с отвёрткой в руке. Растерянно посмотрел на плачущую бабушку, на мать, на дядю Виктора. Ничего не спросил.
Только возле входной двери ещё раз обернулся.
Этот взгляд Наталья запомнила надолго.
Домой свекровь отвозила Наталья. Всю дорогу женщины молчали. Только автомобильные дворники монотонно скрипели по мокрому стеклу.
Возле подъезда Ганна Павловна долго перебирала содержимое сумочки в поисках ключей. А потом неожиданно произнесла:
— Зайди ко мне, Наталочка. Хочу тебе кое-что показать.
В спальне она открыла шкаф, отодвинула стопку постельного белья и вынула круглую жестяную коробку — такую, в каких пожилые хозяйки обычно хранят нитки, иголки и пуговицы.
Но у Ганны Павловны внутри лежали совсем другие вещи: почтовый конверт и потрёпанная тетрадь.
Наталья открыла тетрадку. Аккуратный почерк, ровные столбики цифр, даты:
«Саше. Сентябрь — 1000. Октябрь — 1000. Ноябрь — 800. Декабрь — 1000…»
Страница за страницей. Почти четыре года записей.
А между ними встречались другие строки, написанные столь же аккуратно, но обведённые прямоугольными рамками:
«Люде — коробка передач — 6000».
«Люде — холодильник — 9000».
«Люде — на море — 12 000».
«Люде — соседи — 8000».