Дальше всё развивалось именно так, как задумала хозяйка. Лизины родители сидели напряжённые, боясь сделать лишнее движение, и старались правильно держать вилки. Сергей и Лиза то и дело встречались глазами. А Ирина Петровна решила, что настал подходящий момент показать гостье её истинный уровень — изящно, по-светски, без единого откровенно грубого слова.
— Валентина… Семёновна, верно? — начала она с приторной любезностью. — А чем вы занимаетесь у себя в деревне? Думаю, подобные вечера у вас происходят нечасто.
— Да чем занимаемся. — Сватья невозмутимо намазывала масло на хлеб. — Хозяйство, огород. Ещё клуб на мне уже двадцать восьмой год. Песни старинные собираю, молодёжь учу, праздники устраиваем.
— Ах, фольклор! — с преувеличенным восторгом воскликнула Ирина Петровна. — Как мило. Самодеятельность, баян, вышиванки. Я всегда удивлялась людям из глубинки. Никаких лишних запросов. Главное, чтобы картошка уродилась да поросёнок был накормлен. Такие простые, непритязательные радости.
Лизин отец густо покраснел и опустил взгляд. Мать сжала в руках салфетку. Сергей уже набрал воздуха, собираясь вмешаться, но Валентина Семёновна едва заметно остановила его движением ладони.
Она неспешно положила нож возле тарелки. Сделала глоток чая. А потом посмотрела на хозяйку.
И в её глазах, которые ещё минуту назад казались добродушными и смешливыми, вдруг появилась холодная, цепкая ясность.
— Значит, картошка, говоришь, Ирина Петровна.
— И это тоже. Я вообще говорю о воспитании вкуса. О происхождении. О манерах, которые в сельском магазине не купишь.
— Манеры — вещь полезная, — согласилась Валентина Семёновна и чуть склонила голову. — Только они, Ира, как позолота. Если под ней гнилое дерево, первый же сильный дождь всё покажет. Ты тут про профессоров говорила, про происхождение… А я сижу и думаю: удивительно быстро некоторые забывают, откуда сами вышли.
— Что вы себе позволяете?! — Ирина Петровна вскочила со стула, а по щекам пошли багровые пятна. — В моём собственном доме…
— Да не кипятись ты так, чай остынет. — Голос сватьи оставался спокойным, почти ласковым. — Ты меня «деревенской простушкой» назвала. Я под дверью услышала. Думала, раз возраст у меня уже не девичий, то и слух плохой? Нет, дорогая. Слышу я прекрасно. И память у меня хорошая.
В гостиной стало так тихо, что с кухни отчётливо доносилось мерное капанье воды из крана.
Валентина Семёновна откинулась на спинку стула, сняла платок с плеч и аккуратно сложила его на коленях.
— Вы ведь, Ирина Петровна, в девичестве Ковтун? Ирина Ковтун, шестьдесят третьего года рождения.
Краска мгновенно сошла с лица хозяйки.
— Откуда… Откуда вы знаете?..
— Да всё из того же Заречья, откуда и мы, простые смертные. — Валентина Семёновна улыбнулась, но теперь улыбка была тонкой и острой. — Твой отец, Пётр Ковтун, у нас механизатором работал. А на гармошке играл так, что по вечерам возле клуба люди останавливались послушать. А мать твоя, тётя Клава, была учётчицей на ферме. Всё мечтала дочку в город отправить, чтобы та «барыней» стала. Помнишь, как в семнадцать лет уезжала? Ситцевое платьице в васильках, фанерный чемодан, перевязанный бечёвкой, потому что замок не держался. И плакала на автостанции, потому что автобус задержали почти на час.
— Хватит… — одними губами произнесла Ирина Петровна.
— Нет уж, дай закончить. В городе ты зацепилась, выучилась, замуж вышла, фамилию сменила. И прошлое своё выбросила, будто старую ненужную вещь. А мать к себе в город забрать стеснялась — боялась, вдруг она при твоих интеллигентных знакомых скажет что-нибудь не так. Тётя Клава до самой смерти в Заречье одна жила. Я ей дрова помогала складывать и лекарства из райцентра привозила. Автобусом, между прочим.
Она перевела дыхание и кивнула в сторону подоконника, где белело круглое пятно.
— А герань ту, мамину, ты перед нашим приходом на балкон убрала. Я видела через окно подъезда, как ты дверь закрывала. Тоже стыдно стало?
Ирина Петровна сидела неподвижно, словно школьница перед строгой комиссией. Её пальцы с безупречным маникюром — тем самым, который она каждые три недели обновляла в салоне неподалёку, — мелко дрожали на белой салфетке.
Вся её прежняя надменность словно осыпалась сухой штукатуркой.
— Вы сюда пришли, чтобы унизить меня? — почти шёпотом спросила она.
Валентина Семёновна тяжело вздохнула. Её лицо снова стало мягким, а во взгляде появилась привычная тёплая усталость. Она протянула через стол широкую ладонь с мозолями и осторожно накрыла ею холодные пальцы хозяйки.
— Нет, Ира. Я пришла молодых сватать.
Она посмотрела на Сергея и Лизу, которые под столом держались за руки, будто школьники, боящиеся, что их заметят.
— Ты лучше на них посмотри. Твой сын мою Лизу любит. А Лиза архитектурный институт с красным дипломом закончила. В прошлом году проект реставрации старинной усадьбы вела — почти тем же делом занимается, которым дед твоего мужа всю жизнь занимался. Будет кем гордиться. И родилась она действительно в деревне. Только никогда этого не стыдилась. Потому что там её научили уважать людей, беречь хлеб и не унижать тех, кто старше.