Валентина Семёновна чуть сильнее сжала пальцы Ирины Петровны.
— Деревня, Ира, — это не грязь под ногтями. Это корни. А дерево без корней, каким бы пышным и красивым оно ни казалось, при первом серьёзном ветре рухнет. Ты своего начала стыдишься, вот оттуда в тебе вся эта горечь и растёт. А зря. Отец твой руки на тех тракторах до крови разбивал. Во многом благодаря его труду ты получила образование и смогла уехать в город.
Тишина в комнате вдруг стала совсем другой — уже не тяжёлой и натянутой, а прозрачной, будто воздух после сильного дождя.
Ирина Петровна опустила глаза. По напудренным щекам покатились слёзы, оставляя тонкие дорожки. Она достала кружевной платочек, которым когда-то так любила хвастаться, и осторожно промокнула лицо.
— Простите, — сказала она и впервые за весь вечер посмотрела прямо на родителей Лизы. — Простите меня. Я была неправа.
— Да что вы, Ирина Петровна, — искренне всплеснула руками Лизина мама. — Всякое бывает. Все переволновались…
— Нет. Это не просто волнение. — Ирина Петровна подняла голову и посмотрела на сватью. В её глазах больше не было прежнего высокомерия — только стыд и неожиданное уважение. — Вы правы, Валентина Семёновна. Я действительно очень любила отца. И играл он замечательно.
— Ещё бы, — тепло улыбнулась та. — «Ой, в вишнёвом саду» так выводил, что женщины у клуба рукавами слёзы вытирали.
Ирина Петровна слабо улыбнулась в ответ — впервые за весь вечер не формально, не для приличия, а по-настоящему.
Потом поднялась из-за стола, вышла на балкон и принесла обратно герань. Поставила горшок точно на оставшийся светлый круг.
И только после этого сказала:
— Серёженька, неси пирог. И режь большими кусками. А мы… мы начнём сватовство сначала. Так, как положено.
Свадьбу сыграли спустя три месяца. Решили праздновать два дня: первый провели в городском ресторане среди коллег, друзей и знакомых, а второй — в Заречье, под открытым небом, за длинными столами под навесами и с музыкой почти до ночи.
Если бы кто-нибудь из столичных знакомых Ирины Петровны увидел её в тот второй день, то, пожалуй, не поверил бы собственным глазам.
Некогда строгая, неприступная преподавательница сидела во главе стола рядом со сватьей — в удобном льняном платье, а на плечах у неё лежал яркий платок с крупными розами. Тот самый, который Валентина Семёновна подарила ей весной в знак окончательного примирения.
— Ира, подливай узвар, у девчат чашки пустые! — весело командовала сватья, пододвигая к ней тяжёлый хрустальный кувшин.
— Сейчас, Валентина Семёновна! — рассмеялась Ирина Петровна. — А потом споём. Я вчера аккорды вспоминала. Отец когда-то меня немного учил.
И когда над вечерней рекой зазвучала гармошка, а следом поднялись женские голоса — чистые, ровные, родные, — Ирина Петровна вдруг ощутила необыкновенную лёгкость, которой не чувствовала уже много лет.
Тридцать лет она старательно убегала от прошлого, строила новую себя и боялась даже оглянуться.
А оказалось, что возвращаться было совсем не страшно.
В тот вечер Ирина Петровна наконец поняла: человек становится по-настоящему богатым не тогда, когда обзаводится дорогим фарфором, хрусталём и правильными знакомствами, а когда перестаёт стыдиться тех, благодаря кому сумел подняться.
Она посмотрела на герань, которую привезла с собой из города и поставила на широкий подоконник старого родительского дома, улыбнулась и тихо провела пальцами по бархатному листу.
Она наконец вернулась домой.