— Ганнусенька, ну хватит, — мягко остановила её Маргарита и протянула сестре салатницу. — У него всё ещё впереди. Лучше попробуй холодец. Я в этот раз добавила побольше чеснока, как ты любишь.
До конца вечера Мишка почти не произнес ни слова. Маргарита тогда решила, что он просто устал.
Прошло несколько недель, и она начала замечать то, чего изо всех сил не хотела замечать.
Свет в комнате сына теперь гас в десять вечера, а не глубокой ночью. Сборник задач по математике, раньше испещрённый закладками, лежал на подоконнике и постепенно покрывался пылью. Мишка перестал рассказывать за ужином, как решил очередную сложную задачу. Он молча ел и сразу уходил к себе.
Однажды вечером Маргарита пришла к нему с чаем.
— Мишка, ты уже зарегистрировался на пробное НМТ? Лидия Ивановна говорила, что срок регистрации скоро закончится.
— Нет.
— Почему?
— А зачем? — Он резко отодвинул тетрадь, и она соскользнула со стола. — Мам, давай честно. Я никуда не поступлю.
— Что ты такое говоришь? Ты ведь на областной олимпиаде третье место занял…
— Третье место в области, мам! В Киеве таких, как я, тысячи. У них репетиторы по шестьсот гривен за час, а я учусь по роликам в интернете.
— И у тебя отлично получается! Ты самый умный…
— Ты так говоришь только потому, что ты моя мама.
Он поднялся со стула, и голос у него сорвался.
— Ты всю жизнь повторяешь мне, что всё получится! А оно не получается. Думаешь, я не вижу, как ты пересчитываешь деньги в этой жестяной коробке? Как после почты по субботам бежишь работать на кассу?
— Михайло…
— Да что «Михайло»? Тётя Ганна хотя бы правду говорит!
В комнате повисла тишина. Из кухни доносилось только размеренное капание воды из крана.
— А что именно она говорит? — очень спокойно спросила Маргарита.
Мишка отвернулся к окну.
— Постоянно одно и то же. Когда я у неё забор красил, когда дрова колол. Она говорит: «Мишка, ты не обижайся, но сам ведь понимаешь, что не из тех, кто выбивается в люди. Неудачник ты, и ничего с этим не поделаешь. Зачем матери разоряться ради твоего Киева?» А потом смеётся. Денис рядом сидит и тоже смеётся.
Маргарита не ответила. Она поставила чашку на стол, сняла фартук, аккуратно сложила его вчетверо, как делала всю жизнь, и положила на стул.
— Мам, ты куда?
— Сейчас вернусь.
Ганна жила всего через четыре дома. В тот вечер она стояла на крыльце и перебирала в миске первые зелёные луковицы, когда калитка с грохотом ударилась о столб.
— Ганна!
Миска с луком полетела на ступеньки.
— Рита? Что случилось?
— Случилось. — Маргарита стояла посреди двора, и голос её звучал так, как Ганна никогда прежде не слышала. — Что ты говоришь моему сыну? А? Что ты ему нашёптываешь за забором, пока он для тебя дрова колет?
— Рита, чего ты кричишь? Люди же услышат…
— Пусть слышат! Пусть вся улица знает! Я тридцать лет молчала, теперь ты меня послушаешь. Не смей говорить моему ребёнку, что он неудачник. Ни за забором, ни за праздничным столом, нигде и никогда!
— Я ведь только добра ему желаю. Хотела, чтобы он потом не разочаровался…
— Доброго? — Маргарита горько усмехнулась. — Ты ему завидуешь, Ганна. Вот и вся твоя доброта. Твои дети сами не захотели учиться. Я помню, как ты устраивала Дениса в техникум, а он бросил его уже на втором курсе. Ему скоро двадцать семь, а он до сих пор просит у тебя деньги на бензин. Ульяна третий год «ищет себя» на твоём диване. Они оба сидят у тебя на шее. А мой сын хочет учиться! И он выучится. И больше ты никогда не скажешь ему, что у него ничего не получится.
Ганна открыла рот, но не нашла слов.
— Рита… Ты ведь никогда так не говорила…
— Вот именно. Никогда. Но всему приходит конец.
Возле колонки застыла Нина Васильевна с пустым ведром. Из гаража выглянул Виталий, всё ещё сжимавший в руке гаечный ключ. Он быстро оценил происходящее и так же тихо скрылся за дверью.
Даже Бровко наконец замолчал.
Маргарита развернулась и пошла к выходу. Уже у калитки остановилась, подняла её за ручку, как положено, и аккуратно закрыла.
Мишка сидел на лавочке возле их ворот. Он выбежал вслед за матерью, дошёл до Ганниного забора и слышал каждое слово.
— Мам… Ты правда всё это сказала?
Маргарита села рядом. Теперь, когда всё закончилось, её начало трясти.
— Ноги дрожат, — призналась она. — Впервые в жизни я на кого-то кричала. И ведь на собственную сестру.
Мишка вдруг рассмеялся — впервые за последние несколько недель — и обнял мать за плечи.
— Ты бы видела дядю Виталия. Он так быстро спрятался в гараже, будто кричали именно на него.
Они сидели в апрельских сумерках. С огородов тянуло дымом от сожжённой прошлогодней ботвы. Маргарита взяла сына за руку.
— Послушай меня внимательно. Мне не нужно, чтобы ты стал лучшим студентом Киева. Я хочу только одного — чтобы ты попытался. Если не получится, я всё равно буду тебя любить и никогда не стану этим попрекать. Но попробовать ты обязан. Иначе получится, что она права. А она не права.
Мишка долго молчал.