— Хорошо, — наконец сказал он. — Завтра зарегистрируюсь на пробное НМТ.
Ганна не разговаривала с сестрой три недели. Проходила мимо почты, отвернувшись в сторону. А Маргарита в первую ночь почти не спала. Она пила чай с мятой и несколько раз измеряла давление тонометром, который Мишка подарил ей на юбилей.
Женщина ждала, что её накроет стыд — так бывало после любой, даже самой маленькой ссоры. Но стыда не было. Вместо него появилось странное чувство облегчения, будто она много лет носила тяжёлую сумку и наконец поставила её на землю.
Мишка тем временем достал с подоконника сборник задач. Лидия Ивановна, узнав, что он решил не сдаваться, сказала:
— Приходи после уроков. Позанимаемся. Денег не нужно.
До июня Мишка дважды в неделю оставался после занятий в пустом классе до семи вечера. А по ночам в его комнате снова долго горел свет.
НМТ он сдавал в жаркий июньский день. Маргарита взяла на почте отгул и целый час ходила возле пункта тестирования, держа в руках бутылку воды и бутерброды. Впрочем, сын потом так ни одного и не съел.
В августе, когда в садах уже начали осыпаться поздние абрикосы, Мишка ворвался в почтовое отделение прямо посреди рабочего дня. В зале как раз стояла очередь за пенсиями, и среди посетителей находилась Нина Васильевна.
— Мам! — Мишка протянул телефон к окошку. — Бюджет! КПИ, компьютерные науки! Меня рекомендуют на бюджет!
Маргарита Степановна смотрела на экран, но не могла разобрать ни одного слова: всё расплывалось перед глазами.
Кто-то в очереди первым начал хлопать, а затем к нему присоединились остальные. Нина Васильевна громко, на весь зал, сказала:
— Вот видите! А кто-то утверждал, что выше головы не прыгнешь!
В тот же вечер в дверь постучали. На пороге стояла Ганна с тяжёлым пакетом.
— Вот, — сказала она и поставила его возле входа. — Твоя швейная машинка. Подумала, вдруг Мишке в дороге что-нибудь подшить понадобится.
Маргарита посмотрела на сестру и ничего не сказала, ожидая продолжения.
— Молодец он у тебя, — Ганна переминалась с ноги на ногу. — Я тогда… слишком много наговорила. Сама понимаю.
— Слишком много, — согласилась Маргарита. — Но извиниться ты должна перед ним, а не передо мной.
Ганна кивнула. Она вошла в дом и прошла к комнате, где Мишка складывал вещи в большую спортивную сумку. Несколько секунд постояла в дверях.
— Ну что, студент, — тихо произнесла она. — Ты на меня не обижайся. Я правда рада за тебя.
— Спасибо, тётя Ганна, — ответил Мишка. А потом подумал и добавил: — Приезжайте на каникулы. Я вам телефон настрою, чтобы вы могли разговаривать с Ульяной по видеосвязи.
Ганна фыркнула, но всё-таки улыбнулась.
Первого сентября Маргарита Степановна провожала сына на автовокзале. В его сумке лежал новый ноутбук, купленный на деньги из жестяной коробки из-под печенья, и банка вишнёвого варенья — «чтобы в общежитии не голодал».
Автобус тронулся. Мишка махал матери рукой из окна, пока машина не скрылась за поворотом.
Маргарита до сих пор считает, что ссориться — плохо. Она по-прежнему думает, что трещина в кувшине остаётся навсегда. Но теперь женщина знает и другое: молчание тоже оставляет трещину. Только не в посуде, а внутри самого человека.
И можно годами носить её в себе, пока кто-то другой решает, чего стоит твой ребёнок и на что он способен.
— Иногда всё-таки полезно сказать то, что у тебя на душе, — смеётся Маргарита, когда Нина Васильевна снова вспоминает ту сцену возле колонки. — Даже если тебя слышит вся улица.
А Ганнину калитку Виталий осенью наконец починил.
Теперь она больше не заедает.