Замок промёрз настолько сильно, что ключ никак не хотел поворачиваться.
Я дышала на холодный металл, растирала его перчаткой и снова пыталась протолкнуть ключ в замочную скважину. Конец ноября, половина девятого утра, за моей спиной — пустынная Заводская. Бетонный забор, за ним склады, где-то вдали товарный поезд с грохотом переставляет вагоны. Ни единого человека вокруг. Только я и двадцать четыре квадратных метра, которые оставил мне отец.
Наконец ключ поддался. Дверь заскрипела так пронзительно, что заложило уши.
Внутри пахло машинным маслом, пылью и почему-то яблоками. В углу стоял старый ящик, а в нём действительно лежали яблоки — высохшие, сморщенные, оставшиеся ещё с позапрошлой осени. Отец привозил их сюда с дачи: говорил, что в гараже прохладно и они долго не портятся. Возил до тех пор, пока ещё мог нормально ходить.
В центре гаража под брезентом стоял автомобиль.
А брату досталась квартира. Трёхкомнатная, на Соборности, семьдесят два квадратных метра, третий этаж, кирпичный дом, балкон выходит во двор. Ключи от неё он крутил между пальцами ещё у нотариуса, пока я ставила подписи на документах.
— Надежда Григорьевна, здесь подпись и дата.
Я расписалась почти не глядя. Смотрела на Алексея. Он сидел напротив, развалившись на стуле, и перебрасывал между пальцами брелок — синюю пластиковую рыбку, которую отец прицепил к этим ключам лет пятнадцать назад.
— Отец прекрасно понимал, что делает, — сказал он и сунул ключи в карман куртки. — У меня двое детей, Надь. Семью содержать нужно. А тебе одной как раз гараж пригодится. Машину ставить будешь.
Машины у меня не было. Алексей прекрасно об этом знал. Тётя Люба, папина сестра, сидела возле стены и только качала головой. Потом вышла вслед за мной в коридор и взяла меня под руку.
— Надя, ну это же несправедливо. Может, юриста найти? Мне говорили, завещание можно попробовать оспорить.
— Ничего я оспаривать не собираюсь.
— Ты четыре года к нему ездила! Через весь город, каждый день. А Лёшка за всё это время три раза появился. Три раза за четыре года, я специально считала.
Эту арифметику я знала не хуже неё. Четыре года — с того самого дня, когда у отца начались серьёзные проблемы с сердцем и он почти перестал выходить из квартиры. Каждый день после смены: маршрутка номер двадцать четыре, сорок минут в одну сторону, ещё и пересадка возле рынка. Я приезжала после пекарни, вся пропахшая дрожжами, а папа улыбался и спрашивал: «Ты мне хлеб принесла или сама вместо хлеба пришла?»
Алексей жил всего в двадцати минутах езды. За четыре года приехал трижды. Первый раз — на Новый год. Второй — когда понадобилось занять денег на ремонт автомобиля. И третий — когда отец сам позвонил ему и попросил приехать.
За неделю до больницы, из которой папа уже не вернулся, он сжал мою ладонь своей рукой — пожелтевшей, покрытой синяками от капельниц — и тихо сказал:
— Наденька, ты только не обижайся из-за гаража. Потерпи. Я знаю, что делаю.
Тридцать два года отец работал инженером-проектировщиком в городском управлении. Чертил дороги, транспортные развязки, целые кварталы. Дома расстилал на кухонном столе огромные листы кальки и сидел над ними до полуночи. Карандаши затачивал канцелярским ножом прямо над мусорным ведром, и деревянная стружка падала вниз аккуратными колечками.
Тогда я не поняла, что именно он хотел сказать. Просто кивнула.
И забрала ключ от гаража.
Под брезентом оказался «Запорожец». Тот самый, горбатый, шестьдесят пятого года выпуска, синий, словно старая рубашка в горошек.
Отец восстанавливал его двенадцать лет. Всё делал собственными руками. Хром на бамперах приводил в порядок буквально по миллиметру, обивку шил, сверяясь со старыми фотографиями, двигатель разбирал прямо здесь, раскладывая детали на газетах на бетонном полу. Машина почти никуда не ездила — просто стояла. Но каждый раз, когда папа открывал гараж и смотрел на неё, его лицо становилось таким, каким я больше никогда его не видела.
Во второй раз я приехала сюда уже в январе — хотела забрать инструменты. Часть собиралась отдать тёте Любе: её муж хорошо умел работать руками. В шкафчике под верстаком нашёлся длинный картонный тубус. Внутри лежал свёрнутый лист кальки, перетянутый аптечной резинкой.
Я немного развернула его. Увидела линии, цифры, знакомый отцовский почерк. Поняла только, что передо мной какой-то чертёж. Снова свернула кальку и сунула тубус в сумку рядом с плоскогубцами.
Потом он восемь месяцев пролежал у меня в шкафу.
Алексей приехал неожиданно. Даже не позвонил заранее. Подкатил к гаражу на своём внедорожнике, вышел, оглядел Заводскую — пыль, бетонный забор, ржавые ворота — и присвистнул.
— Ну и место. Папа, конечно, наверное, не хотел тебя обидеть, Надь. Но получилось именно так.
— Меня устраивает.
— Крыша течёт. Железо насквозь ржавое. Шесть соток пустыря за железной дорогой. Кому это вообще может понадобиться?
Он обошёл строение вокруг, заглянул внутрь и заметил брезент. Приподнял край.